— Дарю, — сказал я. — Пользуйся.
Надя спустилась на первый этаж. У нее был заспанный вид, отчего она походила на персонажа мультфильма.
— Ты едешь туда?
— Конечно, — сказал я. — И мне надо успеть.
— Я с тобой.
— Я не против.
— А твое кольцо? — спрашивал Рома. — Это твое кольцо! Разве оно тебе не нужно?
— Нет, — сказал я. — Оно мне будет только мешать. А тебе — только помогать.
И я явился туда. По счастью, правительственное здание — длинное, с венецианскими окнами, оно располагалось позади Останкинской библиотеки — было открыто для посещения. Инаугурация предусматривала зрителей, а спокойное течение политики перфекти не предусматривало никакого театра безопасности.
Кроме того, я немного опоздал, что сделало мое появление эффектным. Я вошел в зал, в тишине прошелся по мраморному полу, между скамьями к столу, за которым сидел Порфирогенет. Позади него стояли в три ряда, как дети на школьной фотографии, тридцать членов Синклита, в том числе и Мирослав.
— Господа, — сказал я. — Вы видите перед собой последнего честного политика среди перфекти. Я единственный здесь никого из вас не обманывал. Вероломные мужи, что стоят сейчас за спинами Порфирогенета, в сговоре против нас с вами. Они не хотят отдавать власть, но это мне понятно, интересно другое — они не хотят перемен. Я хочу изменить вашу жизнь. Я хочу придать ей значимость и смысл. Но этим людям интересны лишь две вещи: антикварные кресла, на которых они заседают наверху, подальше от ваших глаз, и деньги. Я неидеален, но я не обманывал вас и не обману впредь. Я пообещаю вам настоящую жизнь вместо симуляции, реальное дело вместо имитации дела, и, конечно, свободу — свободу от затхлости и медленной смерти нашей великой некогда культуры!
Я говорил много и страстно, немного в цицероновском духе. В какой-то момент я даже потерял мысль, мне больше нечего было сказать, я ведь все ожидал, что меня схватят, что меня грациозно и провокативно протащат по залу и заберут в Комитет. Однако никто не шевелился.
В первых рядах я увидел Лиду со Стасом. Она смотрела на меня во все глаза. Затем, в тишине, поднесла палец к виску и покрутила им.
Я развернулся к Порфирогенету и Синкликту, ослепительно им всем улыбнулся.
— Господа, — сказал я. — Мы должны решить дело миром. Я вам не враг. Мы — единый организм, части одной системы, и я не хочу разрушать отжившее ампутацией, хоть иногда это и самое верное.
В этот момент я заметил, что чуть покачиваюсь — странно, раскоординированно. Но я не был пьян.
Тогда я поймал взгляд Мирослава и забрался в его глаза. Неглубоко, меня интересовало лишь одно: я хотел взглянуть на себя со стороны.
Я предстал перед ними ужасно неправильным. Они чувствовали исходящую от меня тьму. Я был для них, как, не знаю, волк в костюме и на ходулях. Они видели меня, а главное чувствовали, что я представляю из себя. Странные движения производили контраст со страстной речью, а зубы мои, я впервые увидел это тогда, окончательно заострились, зрачки сверкали красным. Я был больным, искаженным, и от меня хотелось отшатнуться, я вызывал, в конце концов, ужас.
Существовало два слоя, оба из которых не нравились Мирославу. С одной стороны, я был кладбищенским бандитом, который диктует свои условия людям благородным и знатным. Стоило бы указать мне на мое место, однако и в моей опасности не сомневались. С другой же стороны, было и это жуткое ощущение искаженности, темноты, которое пригвоздило Мирослава к полу и лишило дара речи — ощущение неправильности, похожее на ощущение от дурного сна.
Ощущение неправильности, в котором тонул Мирослав, впрочем, мешалось со злостью, но он не мог облечь злость в действие, потому что он испугался.
Итак, полагаю, эффект неожиданности поспособствовал тому, что я завершил свою речь в той же тишине, в которой начал ее.
— И только тогда, когда каждый из нас осознает ответственность за свои действия — ответственность перед лицом всех перфекти, только тогда — мы будем жить. Иначе мы погибнем, и каждый из здесь сидящих будет в этом виноват.
Раздались жидкие аплодисменты, а Надя, стоявшая у двери, выкрикнула троекратно:
— "Надежда"! "Надежда"! "Надежда"!
Забавно, что она выкрикивала свое имя.
Итак, в стратегическом смысле это был оглушительный успех, хотя на следующий день во всех газетах и вспомнили то давнее пророчество про Север и Восток, упрятанное в библиотеку за ненадобностью на долгие годы, и обозвали меня оболочкой для зла.
Вышло очень и очень удобно, а Рома сказал:
— Я же говорил, что это пророчество о тебе.
Он верил всему, что пишут в газетах.