— Это как?
— На самом деле это будет магия. Но они будут думать, что это технология подчиняет себе их жизнь. Впрочем, одно будет сложно отличить от другого.
Дрон отхлебнул чаю и сказал:
— Я не понимаю, как интеллект может быть искусственным.
Он, несмотря на то, что провел с сапиенсами больше времени, чем любой чистокровный перфекти, любил от них дистанцироваться. Иногда излишне демонстративно.
— Компьютерный интеллект.
За окном неслось звездное небо, поезд уютно шумел, и ни о каком восстании машин не думалось, как о реальности — уютная фантастичность этой мысли меня увлекла.
— Есть две теории, — сказал я. — Теория слабого искусственного интеллекта предполагает, что компьютер лишь имитирует мышление для решения какой-либо конкретной задачи. По сути — это просто совершенная вычислительная машина. Теория сильного искусственного интеллекта — это серьезнее. Такой искусственный интеллект имеет сознание и мышление, его поведение сложно предсказать, и он способен принимать самостоятельные решения. Сапиенсы любят пугать этим друг друга.
Дрон пожал плечами и сказал:
— Я бы лучше уничтожил мир.
— Для начала нужно хотя бы добиться власти здесь, в мире перфекти. Нам нужно жесткое государство, если мы хотим владеть сапиенсами.
Я помолчал, затем подумал:
— Или, наоборот, децентрализованная система сетей. Тоже удобно.
— Знаешь, что в тебе плохо, Сулим?
— М?
— Ты никогда не говоришь ничего конкретного, и все делаешь, как Бог на душу положит.
И это я, к сожалению, отрицать не могу. Что плохо в Дроне? Типичная для правых иррациональность с ее возвеличиванием золотого века и абсолютной невозможностью жить в мире реальном. Пафос очищения и ужас конспирологии плохо уживаются с душевным комфортом.
Итак, Синклит начал меня прижимать, но из-за той же аморфности, в которой я его обвинял, они не могли добраться до меня, так как вне Москвы приказы центра соблюдались редко и крайне неохотно, по сути перфекти из других городов действовали автономно.
И, по старой доброй традиции, столичную власть не любили. Так что я, выступая в качестве антипода Синклита, собирал на свои выступления больше народу, чем в столице, в том числе и комитетчиков.
Я читал новости, которые писали мне Рома и Надя — новости неутешительные. Во-первых, Синклит готовился к тому, чтобы поднять Риту, во-вторых, они устраивали налоговые рейды, и я уже имел пачку претензий подобного толка.
Что ж, чем дальше мы уезжали от Москвы, тем радикальней становились наши речи. В Казани мы начинали с:
— Синклит во главе с Порфирогенетом совершает ошибку — стагнация это смерть. Как на спине тяжелобольного, не способного двигаться, образуются пролежни, так и наше общество начало разлагаться заживо. Но его еще можно и нужно спасти.
В Иркутске мы закончили на:
— Синклит в полном составе должен быть отстранен от власти, сборище стариков желает видеть нас послушными и слабыми, мы называемся совершенными, но мы стали ленивыми и праздными. Мы не дадим им и дальше губить нас. Наше общество больно, оно слишком долго лежало без движения и изранено пролежнями. Знаете, что делают с пролежнями? Их срезают.
Война была объявлена. Но ничего правильнее я в своей жизни не делал.
В "Китаб аль Ибар", "Книге наставлений", философ Ибн Хальдун вводит хорошую, до сих пор подтверждающуюся на практике теорию элит: общества, обладающие высокой степенью солидарности (так называемой "асабийей") завоевывают общества слабые, атомизированные, "разленившиеся". Затем преданность коллективу у победителей слабеет за пару поколений — без борьбы и вызова. И, когда каждый начинает заботиться о себе более, чем об обществе, такое общество слабеет и становится жертвой новых захватчиков, которые обладают той самой "асабийей". Перепроизводство элит ведет к размягчению государства, и общество перфекти находилось на стадии политического желе. Значит, мне нужна была "асабийя", и я пытался ее разжечь.
Я собрал достаточно сторонников, но предстояло выяснить, кто готов пойти со мной достаточно далеко. Когда наш тур подошел к концу, я сказал Дрону:
— Теперь ты будешь их собирать. А дальше ты будешь их тренировать. У тебя есть военный опыт — сможешь только ты.
— А где? — спросил Дрон. В остальном сомнений у него не было, за то он и нравился мне, самоуверенный человек.
— У нас будет полигон под Тулой, — сказал я. — Осталось его открыть.
Итак, под Тулой меня встретили Рома и Надя, выполнившие мою просьбу. Рома протянул мне флейту из человеческих костей, она была обшита человеческой, конечно, кожей.