— Я сделал ее сам, для тебя.
— Спасибо, конечно, но иногда лучше магнитик или гель для душа.
— Это для ритуала, — сказала Надя. — Ты должен сыграть за ней. Это флейта из кожи и костей убитых.
Рома закивал, и я сразу понял, чем он для меня пожертвовал.
— Спасибо, друг.
Надя изложила мне, в несколько нервной манере, суть. Я должен был играть на флейте в лесу. Звук услышат только убийцы, и они придут ко мне, зачарованные, еще некоторое время после окончания музыки они будут безвольны. Затем я убью от тридцати и более человек, и уже после этого сделаю разрез в пространстве.
Все хорошо звучало, но в исполнении оказалось необыкновенно тяжело: я должен был играть не переставая, не прерываясь, всю ночь. Я очень переживал, что не справлюсь: подведет химера, а, может, я упаду в обморок от усталости, кроме того я всегда был совершенно немузыкален.
Мы решили не откладывать ритуал — внутренние миры хорошо скрыты, даже комитетчик едва ли найдет мир, не зная его точного расположения. Мне нужно было мое убежище, мое царство.
Итак, в лесу, под звездным небом, я играл на этой флейте всю ночь. На исходе первого часа стали появляться первые люди. Многие из них казались маргиналами, но были и те, кто выглядел вполне прилично, иногда даже крайне интеллигентно.
Я сумел приманить около пятидесяти человек, старательно играя от заката и до рассвета какую-то чушь, иногда пробовал воспроизвести заглавную мелодию из "Призрака оперы", но чаще просто дудел.
В ночной тишине и редких, серебристых отсветах луны и звезд эти люди, покачивающиеся от моей музыки, как на ветру, казались причудливыми цветами. Удивительной красоты зрелище — единство во грехе. Были среди них и мужчины и женщины, и богачи и бедняки. Надя заверила меня, что флейта приманит лишь убийц, которые убивали в смысле, вложенном в заповедь — то есть, флейта не учитывала убийства на войне, из самозащиты и все прочее, что в культуре традиционно выносится за скобки. Отнять человеческую жизнь — далеко не всегда однозначно является плохим действием. Отнять, к примеру, мою жизнь — это было бы скорее хорошо.
Итак, ночь закончилась. Под розовым блеском рассвета я взял нож. У меня было два с половиной часа прежде, чем эти люди придут в себя.
— Тела нужно уменьшить и транспортировать, — сказал я. — На Фабрику.
В горле пересохло, все тело болело, а горло более всего.
Итак, я убил пятьдесят человек. Не буду описывать это муторное занятие, одну скажу — я бы не выбрал работу забойщика, она слишком монотонна. Затем, этим же ножом я вскрыл в пространство в первый раз. Ощущение было похожее на то, с каким входишь во внутренние миры, однако усиленное в сотню раз — страшное удушье, и чувство, будто у меня в животе дыра, плюс, кажется, я потерял сознание на пару минут. Когда я очнулся, тел вокруг не было — то же самое место, тот же самый лес. Присмотревшись, я увидел убитых мною людей — они стояли за деревьями и продолжали пошатываться, одурманенные песней.
Все прошло хорошо.
Рома и Надя шагнули вслед за мной.
— Да, — сказал я. — Здесь еще над многим требуется поработать.
В Москве состоялось мое последнее официальное выступление. Перед ним мне позвонил Стас.
— Але, сучара. До тебя не дозвонишься.
— Извини, давно не был во внешним мире.
— Я знаю, что ты там лепишь в замкадье, сучара.
— Надо же. Приятно знать, что ты интересуешься.
Он помолчал, затем вздохнул.
— Короче, Синклит поднял Риту. Она сказала, что не помнит. Но думают, что это из-за того, что ты проник в ее башку.
— Надо же. А как это доказать?
— Не знаю. Эксперимент провести негуманно.
— А как Рита?
— Да уже положили ее обратно, не бзди.
— Значит, меня не обвиняют в убийстве?
— Я бы обвинил. Но вообще-то...
Тут он замолчал, я слышал в трубке его дыхание. Затем Стас сказал:
— Я в курсах, что ты сегодня выступаешь. Не выступай.
— Почему же?
— Потому что ты скучный гондон, наверное, не знаю.
— Я учту.
Стас еще помолчал, а потом сказал:
— Пока, сучара.
— Пока, — ответил я тишине. У меня оставалась еще пара защитных амулетов с тех времен, когда мы с Колей вели гангстерскую войну, я всучил один Наде, один Роме и, конечно, оставил один при себе — сильные штуки.
Но отказываться от выступления я все равно не собирался. Ах, какая это была речь. Воспроизвести ее в подробностях, пожалуй, даже не получится — я был слишком вдохновлен. Как и любой политик я то и дело повторял свои тезисы, однако в то последнее открытое выступление в Москве, я ощутил себя кем-то новым, почти пророком.
Людей собралось намного больше, и я оправдал их надежды.
К концу речи у меня из носа пошла морская вода, затем я выключился на пару минут, а когда включился, мне бурно аплодировали.