Рома теперь жил со мной на Полигоне. Убийств ему хватило настолько, что некоторое время они вызывали у него даже отвращение — вполне нормальная реакция, впервые за долгие годы.
Насколько я понимал, (хотя рассказы Ромы о теракте всегда были путаными) он убил кого-то из бывших коллег лично.
Полигон я считал вполне безопасным для пребывания, тем более, что у моей химеры обнаружились неожиданные плюсы. Она помогла мне развить мою тайнопись. Это было холодное и голодное существо (вернее, вместилище многих существ), и оно обитало в моем разуме, раз голод терзал его, я научился скармливать этой твари воспоминания.
Например, воспоминания о местонахождении Полигона. Так что, в конце концов, где именно располагается наше убежище не знал никто из его посетителей, кроме Дрона и Максима. Ну, и, конечно, знали его жители — мы с Надей и Рома.
Наше мироощущение во многом строится на детских впечатлениях. Я тоже чувствовал себя сообразно им — гангстером из фильмов даже прежде, чем политиком. Пожалуй, в те времена, принимая разнообразные посольства, я ощущал себя большим бандитом, чем тогда, когда, собственно, им и являлся.
Уход в подполье сделал меня своего рода звездой. Во многом из-за недостатка звезд реальных, к примеру, звезд кино или хотя бы музыкантов. Я кинул камень в воду, и круги по воде разошлись вовсе не потому, что камень был в достаточной степени хорош. Круги, разошедшиеся по воде, обусловлены вечными законами, а на глади спокойного озера просто видны особенно хорошо.
В моей команде появилось много людей молодых, не столько амбициозных, сколько отчаянных. Я еще не был настолько стар, чтобы восхищаться молодыми (собственно говоря, я был молод и сам), однако мне нравилось быть кем-то вроде ментора, духовного учителя.
Дрон учил моих людей стрелять и пользоваться гранатами. А я говорил им:
— Теперь вы в самом деле вершина эволюции. Вы взяли лучшее от двух миров!
Мои пассионарии, я хотел, чтобы они так искренне любили себя, что готовы были бы за это умереть. Правда в том, что молодым людям, так или иначе, свойственно рисковое поведение. Шансы быть как убитым, так и убийцей выше всего с пятнадцати до двадцати восьми лет, а затем медленно падают. Молодежь любит бунтовать во все времена, и я знал, что в этом мой секрет. Синклит поддерживали люди консервативные, зрелые, а значит и в некоторой степени трусливые. Мудрость часто приходит бок о бок с трусостью. Мы были решительней и сильней.
Мы были способны убивать, а вот Порфирогенет Водолажский несколько размягчился от времени, проведенного на этой земле.
Он не хотел убивать перфекти, даже самых плохих, и я его понимал. Вымирающий вид на грани исчезновения, какая уж тут резня — только консервативное лечение. Мне это было на руку: побеждает в таком случае тот, кто не боится крови. У Порфирогенета Водолажского (хорошего, в сущности, человека) были связаны руки. Но не стоит забывать чью-то (не вспомню, чью) мудрую цитату: непротивление злу насилием означает, что ты будешь нести свою долю ответственности, когда зло победит.
А оно обязательно победит, потому что зло любит праведников толстовского толка. Их рефлексию сложно опровергнуть, она основана на крепком гуманизме, к которому все мы чувствительны, и одновременно таковые праведники не в состоянии никому и ничем помешать.
Я испытывал к Порфирогенету Водолажскому уважение, но более всего — благодарность. Я мог бы даже убить его — одна из безымянных, Катя (так она назвала себя сама), мой доверенный человек в сети, работала именно у него. Я имел возможность завершить его жизнь, но я не хотел — он был удобной фигурой, потому что не развязывал по-настоящему масштабных преследований.
За что, кстати, его принялись тут же критиковать как с левого (Стас и Толик), так и с правого (Мирослав и Сережа) флангов. Если Мирослав и Сережа и без того рвались к власти, то за Стасом и Толиком я такого не замечал, однако после теракта оба они, кому так посчастливилось выжить, получили сотню политических очков сразу.
Периодически я покидал Полигон, чтобы продемонстрировать свою смелость и готовность противостоять власти. Не назову себя особенно ценной боевой единицей, однако я чувствовал себя обязанным иногда пошуметь. Мир сапиенсов контролировался хуже, так что мы частенько шумели там, в том числе и устраивали беспорядки с использованием энергии, чтобы властям приходилось за нами подчищать, однако по-настоящему серьезными акциями с нападениями на сильных и влиятельных перфекти руководили Дрон и Рома. В школе они неплохо общались, да и пока Рома был аврором — тоже, однако работать вместе им было несказанно тяжело. Дрон, несмотря на его некоторую расхлябанность, мнил себя человеком продуманным, с годами он научился рассчитывать каждую мелочь и, наконец, принялся готовиться. Его, кроме того, интересовала политическая подоплека всего дела — больше, чем меня, даже больше, чем кого-либо. Рома же по-настоящему, искренней любовью любил боевые акции именно за то, что они предполагают жестокость, жестокость интересовала его более, чем что-либо иное. Феминистка второй волны, Кэрол Ханиш, утверждала, что личное — это политическое, но личное, исходящее из глубин нашей самости, может не только мешаться с политическим, но и мешать политическому. Рома легко выходил из-под контроля и причинял больше вреда, чем нужно. Иногда даже больше вреда, чем пользы.