Ему, по неизвестным мне причинам, было очень плохо оттого, что из-за него умерли люди. Он считал их друзьями и не хотел убивать. Он считал Толика своим другом — все еще.
Я хотел сообщить ему — прямо в его голове — я не злюсь. Ты человек, как все другие люди. Может, это даже лучшее в тебе. Это не совсем слова, скорее, переданное без посредства слов чувство. Я ощутил, как Ромин мозг перестает пылать, и еще — что он сейчас расплачется.
А потом я ощутил химеру, она грузно двинулась и проснулась очень голодной. Она не понимала, почему мы не должны съесть все то, что составляло Рому. Почему мы не должны есть его воспоминания, любовь к крови, привычку закладывать за ухо карандаш. Холодное чудовище хотело поглотить все и оставить после себя пустоту. Оно научилось питаться нематериальным и осознало, что оно вкуснее мышей и рыб.
Съесть человека изнутри, съесть мясо души его.
Я отшатнулся, с огромным трудом выпустил Рому. Я мог только надеяться, что еще нужен этой твари, чтобы залезть кому-нибудь в голову. Ее голод был таким сильным, что у меня потемнело в глазах.
— Сулим! Сулим!
Голос Ромы звучал все дальше и дальше, словно он уезжал на поезде, и расстояние между нами стремительно росло. А затем наступила полнейшая темнота, как очень крепкий сон, который, как известно, неотличим от смерти.
Следующие три недели я не помню вообще — ни единой искры не осталось в моем мозгу.
Глава 24. Каденция
У Платона была интересная (для таких, как я) концепция — "геннайон псеудос", благородная ложь. Благородная ложь — это миф, который распространяется элитами для того, чтобы они могли править. К примеру, легитимация чьего-либо правления самим Господом Богом или политика идентичности, поглощающая современные западные демократии. Благородная ложь может касаться чего угодно, но главное — этот обман легитимизирует существующий порядок вещей.
В мире перфекти примером такой геннайон псеудос стал миф о нашем могуществе, о нашей непобедимости. В конечном итоге, общество, долгое время греющееся в скользких змеиных объятиях благородной лжи, распадается очень быстро. Платон считал благородную ложь клеем для государства, необходимым злом, почти благом. Однако, уверившее в свои мифы общество проигрывает рациональному, как спящий проигрывает бодрствующему.
Итак, за три недели, пока я спал, случилась важнейшая, пожалуй, вещь — Порфирогенета Водолажского, седовласого, доброго старика, свергли — ему объявили о его досрочном уходе на пенсию, а его место занял молодой и энергичный Мирослав. У Мирослава (вернее, у Сережи) не имелось развесистых гуманистических соплей, и за нас, наконец, взялись всерьез. Костяк организации обнаружить пока не удалось, однако сочувствующие поимели крупные проблемы. Это было минусом, но и плюсом. Минусом — по понятным, чисто практическим причинам. Что касается толстого знака плюс — травля, в общем-то, не имеющих прямого отношения к "Надежде" людей приводила к их радикализации.
Очнулся я с большим количеством сторонников, чем уснул.
Какой странный, глухой сон — никаких ощущений вовсе. Я очнулся в ванной, я был в костюме, ноги упирались в стену, в воде плавала медленно размораживающаяся рыба, кажется, форель. Прекрасная в своей абсурдности картина, мне нужен был фотограф, хорошо высвечивающий патологии, кто-то вроде Дианы Арбус, в образе, как она любила, была и красота и уродство. Но, к сожалению, Арбус давным-давно уволилась из живых по собственному желанию.
Красота и уродство, и ледяная, подсоленная вода. Я встал, зачем-то взял полотенце и вытер голову, стянул с себя мокрый пиджак, хотел было выйти, однако дверь оказалась заперта. Я стал стучаться. На полу обнаружились скелеты рыб. Потом я услышал голос Максима:
— Он опять? Что мы скажем людям.
Затем голос Дрона:
— Ничего, жди. Вот скоро я допишу свой манифест, и тогда не будет никаких непоняток.
Дрон уже довольно долго и вдохновенно писал свой опус. Я подозревал, что его творение не имеет особого смысла, как и все написанное в столь диком ажиотаже, однако не мог быть уверен — произведение росло, и Дрон не давал мне его прочесть. Он называл его программным текстом и скрывал от всего мира.
Итак, подумал я, Дрон хочет заменить меня своим программным текстом, что дальше? А как там Максим? Формально он никогда не был связан с "Надеждой", однако периодически помогал Саше Морозову по юридическим вопросам в связи с выводом наших денег.
Да уж, подумал я, мы все умрем, и только Саша Морозов выиграет в любом случае. Какая же это тогда революция?
Голова кружилась от холода.
— Это я, я в порядке!
— Ты так уже говорил!