Надя скончалась в центре временного содержания из-за острой сердечной недостаточности. Думаю, она была мертва уже к тому времени, как Максим доехал до места назначения. Может быть, еще на пару часов раньше.
Только тогда я вспомнил вскользь брошенную ей при нашем знакомстве фразу про больное сердце. Она тогда сказала:
— У меня больное сердце, и я боюсь не дожить до чего-то великого.
Я не обратил на это должного внимания, а затем и вовсе забыл. Возможно, Наде хватило и одного единственного удара — такое бывает, особенно, если бить в солнечное сплетение. Итак, фактически она умерла от пыток — я был в этом уверен.
Это удивило меня: поступая жестоко, я никогда не думал, что жестоко могут поступить со мной. А Надю я, как и всех моих близких, воспринимал, как некоторую часть себя.
Обстоятельства складывались дурно. На похороны я, тем не менее, пошел. Я знал, что меня может поджидать засада, но я взял с собой Рому, пистолет и кристалл, который позволит нам, в случае чего, перенестись на десять километров от исходного места (правда, в абсолютно случайную сторону и с риском повреждения вестибулярного аппарата).
Рома с радостью надел чужую шкуру, я же преодолел брезгливость в очередной раз.
На похоронах перфекти легко затеряться, они многолюдны и длятся долго. Я видел родителей Нади, они горько плакали, видел Таню, Лида и Ева обнимали ее, но в тот момент при взгляде на Лиду у меня не дрогнуло сердце.
Таня плакала впервые на моей памяти и как-то неожиданно истерично, а, в конце концов, кинулась на землю и стала бить кулаком по всегда зеленой райской траве. Она считала себя виноватой.
Когда я увидел Надю в гробу, то первое, что мне пришло в голову, полумысль-полуобраз: ее любимая песня. Надя любила "Bauhaus", а более всего песню "Bela Lugosi Is Dead". Почему мне вспомнилось именно это? Потому что она была мертвая? Я вспомнил, как она танцевала под эту песню, нелепо и дико, совсем как подросток. Теперь Надя была бледна, веснушки поблекли, губы крепко стянуты нитками — ниток не было видно, но от Ромы я знал, что покойникам всегда зашивают рты. Ее короткие, светлые волосы больше не пушились, она была аккуратно, в последний раз, причесана. И эта картинка перед глазами: Бела Лугоси умер, немертв, немертв, немертв. И она танцует. Мертва, мертва, мертва.
Я ведь так и не узнал, сделала ли Надя аборт. Я должен был это узнать.
Надя танцует. Она говорила, что мне подходит одна из песен "Bauhaus", но теперь я никогда не узнаю, какая.
История Нади исчезла, исчезала и меркла картинка у меня перед глазами. Немертв, немертв, немертв.
Я должен был знать, погиб ли с ней в тот момент еще кто-то. Я несколько раз подходил к гробу и, наконец, улучил момент — открыл ей глаз — светлая радужка будто слегка поплыла.
Я мог себя утешать, дескать, у меня не было достаточно времени — всего несколько секунд. Однако в глубине души правду я знал с самого начала. Я заглянул ей в глаза, а там никого не было. То, что было моей Надей, ушло. Оно ушло навсегда и куда-то очень далеко. Завершение короткого и решительного пути.
Там, куда я пытался проникнуть, было закрыто навсегда, как в оставленном доме, запертом в последний раз.
Я не мог узнать то, чего хотел. И не мог больше любоваться тем, чем она была.
Итак, всего пара секунд, а затем я услышал выстрел. Это Рома, он стоял на расстоянии вытянутой руки от меня, пальнул кому-то в живот. Я схватил его за плечо, а свободной рукой разломил в кармане кристалл.
Мы оказались в Битцевском парке, примерно за десять километров от исходного места. Меня стошнило, и голова кружилась, но я не был уверен, что виной всему стал заговоренный кристалл, способный нарушить работу вестибулярного аппарата.
Рома сказал:
— Он собирался применить противоритуал, чтоб разогнать иллюзию.
— Кто это был?
— Еще один бывший коллега. Наверное, подстерегал нас, увидел, что мы странно здесь тремся, подумал, что не знает таких.
— Хорошо. Ты молодец. Ты спас нам жизни.
Скорее бы, подумал я, вылезти из этой чертовой кожи. Домой, домой, домой.
Где ее больше нет.
Словом, это была первая потеря, которую я действительно переживал тяжело. Однако эта потеря не мешала мне действовать — мне почти ничто не мешает действовать.
Вечером я сказал Дрону (отвлек его от написания его манифеста, в который раз, Дрон в такие моменты всегда выглядел очень раздраженным):
— Надя мертва.
Дрон, скрипнув зубами, постарался скрыть свое раздражение, свое «я знаю, ты же был на ее похоронах».