— Мне ужасно жаль, Сулим. Она не погибла зря.
— Вот именно, — сказал я. — Ее запытали до смерти с санкции Мирослава и его компании. Новое правительство позволяет себе убивать женщин. А ведь ей даже не были предъявлены обвинения. Фактически, они просто убили мою любовницу.
— Ох.
— Возможно, мою беременную любовницу.
— Чего? Это правда?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Но, если бы Хорст Вессель был женщиной, тем более беременной, его смерть стоила бы большего.
Дрон открыл рот, но некоторое время не решался что-либо говорить. Затем медленно протянул:
— Я думал, ты серьезно.
— А я говорю серьезно. Мы должны сделать из нее символ. Надя бы этого хотела. Разумеется, еще больше она хотела бы жить, но, раз получилось все именно так, не стоит упускать шанс. Смерть юной девушки — необыкновенно трагическое событие.
И в самом деле. Теперь все мои выступления, так или иначе, касались Надиной смерти. Мы были нападающими еще недавно, а теперь мы стали жертвами. Позиция жертвы куда более удобна, потому что она развязывает руки, способность человека оправдывать свою жестокость самозащитой поистине безгранична. Добавляло символичности и то, что Надя была тезкой нашей партии. Надежда умерла за "Надежду". Моя бедная Надя, мечтавшая дожить до интересных времен, превратилась в вечный символ. Памяти о ней была уготована жизнь более долгая, чем ей самой.
Протесты начались среди перфекти по всей стране, однако они же вызвали и яростное противодействие — как со стороны властей, так и со стороны "Общества защиты живых". Шутка для тех, кто в теме, превратилась в некоторое антифашистское движение. Максим добился запрета "Общества защиты живых" в связи с его не меньшей общественной опасностью — благо имелись, вызванные нашими столкновениями, случайные жертвы среди сапиенсов. Мне нравилось представлять, что я могу контролировать хаос, однако я уже не мог. Не думаю, что мог и Стас. Сережа тоже тешил себя надеждой обуздать волну, и эта надежда отдавала той же тщетой.
Жестокость быстро встраивается в норму, и вот уже столкновения становились не тщательно спланированной одной из сторон акцией, а кровавым экспромтом. Вчерашние подростки, совсем еще молодые люди, даже не имеющие прямого отношения к "Надежде" или "Обществу защиты мертвых" сталкивались под нашими флагами. Мир сходил с ума — это было то, о чем я мечтал когда-то.
Стас ввел забавлявшее подростков правило — члены "Общества защиты живых" стали носить клоунские маски. Никакую последовательность идей, стоявших за этим, я поначалу не улавливал. Такой же абсурдностью и инфантильностью забавлял меня их символ — скелет с крестиком, нарисованный когда-то Ромой на приглашениях к освобождению школьных призраков. Я издал указ, согласно которому мои люди теперь должны были появляться на акциях и стихийных митингах в балаклавах. Клоунские маски — претенциозное нечто из комиксов, однако мысль Стаса я, в конце концов, уловил.
Анонимность делает людей смелее. Но, в то же время, и более склонными к насилию. Так называемый эффект "Марди-Гра". Надевая маску и вливаясь в толпу таких же анонимных людей, человеку легче отказаться от своих моральных установок. Причем такой отказ часто ощущается как освобождение, и в определенном смысле это действительно так — высвобождение энергии, обыкновенно репрессированной, приводит к эйфории. Этот эффект используют на праздниках и в террористических формированиях с одинаковым успехом.
Я любил и праздники и террористические формирования.
"Общество защиты живых" постепенно приобрело собственные идеи, с помощью которых стоило, по мнению Стаса, развивать мир. Конечно, какие-либо мысли, кроме старого доброго народного мщения, появились у них далеко не сразу, зато как-то естественно. Если мы выступали за твердую руку (естественно, мою), то Стас принялся утверждать, что у нас уже есть диктатор-Мирослав, и другой нам не нужен, да и вообще должность Порфирогенета давно следует отменить, ведь она звучит одновременно непонятно и тупо. После того, как Стаса объявили в розыск, риторика его стала жестче — он уже призывал к революции. Проглядывали такие любимые Толиком коммунистические мотивы, но, забавное дело, во многом мы были солидарны. "Общество защиты живых" тоже ратовало за жизнь вместе с сапиенсами, однако сапиенсы рассматривались ими в качестве друзей (что очень раздражало Дрона).
Дрон говорил, что знает о природе сапиенсов все (дескать, они крайне воинственны и жестоки), однако и сам не заметил, что мы, в конце концов, оказались ничем не лучше них.
Стас, к его чести, всегда это понимал. Он считал, что мы должны открыться сапиенсам, подарив им какое-нибудь особое благо.