Нет, утверждал я, полемизируя с ним (впрочем, мы никогда в этот момент не находились в одном помещении), природа человеческая такова, что мы можем быть либо молотом, либо наковальней, и всегда стоит быть молотом. Представившись сапиенсам сейчас, мы спровоцировали бы их — они вынуждены были бы запереть нас в своих лабораториях, отлавливать как зверушек.
Стас утверждал, что только вместе мы можем прийти к процветанию. Его лозунг был "Не существует лишних людей".
Я строил свою повестку на издревле известной любви людей к иерархиям, дескать, мы должны быть наверху и направлять сапиенсов. Стас же строил свою повестку на такой же издревле известной любви людей к братству. И то и другое чувство, иерархии и стайности, присуще людям от природы, да что там людям — все приматам, достаточно посмотреть на любую стаю обезьян. Возвышенные политические теории опираются на оба этих чувства в равных пропорциях. Когда одно превалирует над другим в достаточной степени, получаются противоречащие друг другу в корне идеи, носителям которых крайне сложно ужиться на одной земле.
Итак, "Общество защиты живых", которое, наверное, можно было очень условно назвать левым, и "Надежда", которую, в принципе, можно считать правой, но также очень условно, схлестнулись друг с другом. С одной стороны по-настоящему массовые беспорядки возможны только при достаточной кучности населения, с другой стороны, в мире перфекти любые столкновения проходили по-живому, сопровождаясь как минимум болезненным разрывом общественных связей.
Хаос необходимо было (впрочем, я уже не знал, зачем) постоянно усилять. Может, смерть Нади повлияла на меня больше, чем мне тогда казалось. Химера глухо ворочалась внутри, однако некоего душевного импульса в то время оказалось достаточно, чтобы ее подавить. Импульсом этим, впрочем, была злость.
"Общество защиты живых" раздражало меня своим присутствием, но мы с ними находились в одной лодке — Стасу и Лиде тоже пришлось бежать из своего поместья и скрываться, листовки "Общества защиты живых" также могли послужить причиной для ареста.
Против чиновников под началом Мирослава (Сережи) я решил развязать по-настоящему серьезный и злой террор.
Я хотел превратить паранойю в товар, а что самое страшное в жизни обывателя? Разрушение надежного пристанища. Нет ничего страшнее, чем вторжение в дом. Крайне недооцененный, как я считаю, жанр в фильмах ужасов, может быть, как раз в силу того, что ситуация слишком дискомфортна, чтобы превратиться в развлечение.
Самый страшный вид террора, который можно придумать, а я хотел, чтобы стало по-настоящему страшно.
Пришлось постараться (и здесь пригодились природные способности Ромы), чтобы разработать серию действительно жутких преступлений. Мы никогда не трогали ни женщин, ни детей, ни стариков. Однако, расправа над жертвой должна была быть максимально зрелищной и происходить на глазах у семьи.
Охранные системы совершенствовались, но и мы не теряли времени даром. Для разработки некоторых объектов нам все еще пригождались простецкие, но действенные методы сапиенсов. Для других этого было маловато. В конце концов, возникла насущная необходимость похитить Даню Белоусова. Нам необходим был гений.
Разработку и проведение операции я, предусмотрительно, не доверил Роме.
Рома был персонажем из кошмара. Им пугали детей куда больше, чем, собственно, мной. Он выполнял операции с невыносимой даже для меня жестокостью. Кроме того, он был неосторожен, а потому чаще всего работал один — Рома боялся кого-то подставить после случая с Соней. Он знал, что такое ценить своих людей, но понятия не имел о собственной цене.
Дрон Рому почти ненавидел. Он считал его больным ублюдком, себя же мнил образцом психического здоровья. Разумеется, Дрон не шел ни в какое сравнение с Ромой ни в чем, однако для захвата Дани я выбрал Дрона и его штурмовиков, которых мы назвали «смельчаками». Захват прошел успешно, Даня был мне доставлен. Далее начался некий профессиональный аналог типичного тропа из любовных романов.
— Я не буду на тебя работать! — говорил Даня. Вернее, подавал сигнал.
— Нет, ты будешь, — говорил я. — Иначе ты никогда не увидишь своих родных.
— Тогда я буду на тебя работать плохо.
— Тогда ты увидишь своих родных не в лучшем состоянии. Примерно на том же уровне, на каком будет твоя работа.
— Мне тут плохо!
— Здесь вполне комфортно. Считай это командировкой. В твоих интересах приблизить мою победу.
Этот диалог в разных вариациях мы повторяли раз за разом, день за днем. Пока однажды Даня не спросил: