— Вообще-то, когда я вырасту, я либо стану абсолютно темным, как я на самом деле хочу, либо, если у меня не получится делать зло просто ради зла, а тогда уже как-то не очень круто, то я стану как папа. Я буду тогда убивать абсолютно темных.
Сначала словосочетание "абсолютно темные" показалось мне просто несколько громоздкой словесной конструкцией, затем я понял, что Рома имеет в виду нечто совершенно конкретное.
— Кто это такие? — спросил я.
— Те, кто использует темную энергию.
— Темную энергию, как в космосе?
— Злую. Таких нужно убивать, потому что они ужасные люди. Хочу таким стать, знаешь!
Он посмотрел на свою ладонь, словно бы мечтал найти тайный знак грядущего злодейства.
— Энергия почти все может?
— Да, наверное...
Он почесал голову с задумчивым выражением лица. В лунном свете это задумчивое выражение казалось слегка печальным.
— Тогда это, наверное, магия.
— Ну, может быть. Так тоже называют. Я не знаю.
— "Энергейа" по-гречески это просто действие, — сказал я. — Я бы мог это так называть внутри себя. Ощущение, как будто ты действуешь. Ты много умеешь?
— Немного, и это получается скорее само собой, — ответил он. — До школы обычно никто ничего особенного не умеет. В школе учат, ну да, действовать. Все как ты говоришь. У всего есть правила, просто я их не знаю.
Кажется, это опечалило его, но только на секунду. Спустя мгновение Рома уже улыбался.
— Хочешь покажу тебе свою комнату?
— У тебя там медвежий капкан?
— Нет, но идея хорошая.
— Или яма с кольями.
Он опять стал смеяться, на этот раз и я смеялся — ситуация в самом деле стала просто забавной.
— Я так жду, когда ты увидишь нашу прислугу, — сказал Рома.
Я тогда не понял, к чему он это упомянул. Утром, конечно, понял, но было поздно. Я встал, голова немного кружилась. Мы отправились в комнату к Роме. Он жил в чердачной комнате под крышей, такие периодически показывали в зарубежных фильмах. Я всегда мечтал жить в такой — ближе всего во всей конструкции к небесам.
Его комната меня поразила. Он включил свет, но приложил палец к губам. И все же я не смог сдержать вздоха восхищения. Мебель в моей комнате была, пожалуй, старой, но добротной, и все же в те времена я не был достаточно подкован в искусстве, чтобы понять, имеет ли она серьезную цену.
Все, что было в комнате Ромы казалось чрезвычайно дорогостоящим и обладало вычурностью старины. Комната была наполнена антиквариатом. Истинная ценность этих вещей была мне неведома, но я сразу понял: они дороги, потому что они изящны и удивительны в исполнении: рокайльные узоры обвивали шкаф, словно живые водоросли, удерживали на плаву ракушки и цветы, инкрустированный шпоном стол, изображал, кажется, встречу Деметры и Посейдона, комод стоял на львиных лапах, показавшихся мне золотыми (позже я узнал, что они медные), а потолок украшали прекрасные эмали, в разноцветье оживлявшие битву Георгия Победоносца со страшным змеем. Позже, от Роминой мамы, я узнал, что эта серия была произведением княгини Марии Тенишевой, одного из лучших художник-эмалеров русского модерна. Не так много ее произведений сохранилось, и одно из них сияло, отражая свет, прямо над нашими головами.
Роскошь рокайля и модерна, впрочем, не была отстраненной, как в музее — не была ни отпечатком ушедшего времени, ни сокровищной мухой в янтаре, но живым и используемым пространством. Шкаф, отсылавший к монументальным изыскам Джорджа Хэпплуайта, был заполнен книгами в мягких обложках и комиксами на иностранных языках. Рома подошел к шкафу и сказал:
— Это мои уж-жастики.
Так он и говорил, всегда с таким протяжным жужжанием, словно пытался выплюнуть пчелу.
— Тут всякие разные ужастики, — сказал он. — Много Стивена Кинга, но вообще-то всяких других тоже много. Мне нравится "Мизери" и "Куджо"! А еще тут разные комиксы, всякие уж-жастики про зомби или привидений, и даже про клоунов.
Книг было невероятно много, кричаще-яркие обложки с буквами на разных языках твердили о разнообразных кошмарах.
На стенах, под эмалями прекрасной эпохи, висели плакаты с симпатичными женщинами, лица которых были искажены от ужаса. Всюду валялись плюшевые игрушки, на некоторых были собачьи ошейники или обрывки веревок. Рома заметил мой взгляд.
— А, это мои игрушки, я с ними разыгрываю порно-сценки.
— Мило.
— Они обожают трахаться.
Эта липкая странность в нем не стала понятнее, но я начал к ней привыкать. Я подошел к лампе на его столе, прикоснулся к холодному стеклянному плафону. Стекло походило на какой-то причудливый минерал, сочилось переливами.
— Ты хочешь мою комнату, — сказал Рома. — Я это вижу.
— Почему?