— Я — нет.
— Ты такой нигилист, — сказал я.
— Я не знаю, кто это такой, и мне неинтересно.
Я сказал:
— Велю доставить тебе всяческих книг, комиксов и фильмов. Не скучай.
И сам не заметил сначала, как сказал "велю". Это тоже было приятно — быстрый дофамин.
В конце концов, моя злость, рожденная смертью Нади, так и не родившей мне ребенка, начала угасать, и пустующее место вновь заняла химера. Приступы стали чаще, хотя и короче, а иногда мы как бы раздваивались — я терял контроль над собственным телом, но мог думать. Я не мог видеть и слышать, что происходит снаружи, но и не спал полностью. И это, пожалуй, бывало хуже, чем сон-смерть. Я оставался наедине с собой — по-настоящему, в полной темноте, где не существовало ничего, даже тела, на переживания которого, хотя бы дыхание, мы можем обыкновенно отвлечься.
Я не знал, что происходит, но и блаженного отсутствия не получал — только клаустрофобическую панику и ужас от осознания того, что в этом месте есть время.
Все, что у меня имелось — это время, ведь оно зависит от сознания. Время — путешествие сознания.
Я нуждался во всем, что способна предложить Олли и — как можно быстрее. Я понимал, что истинная ее причина заниматься исследованиями химер — желание спасти мать. Но я согласен был выступить подопытным кроликом.
Олли говорила:
— Ритуал не испытан. Я пробую адаптировать свою тайнопись, но я не уверена, что я смогу именно то, что нужно. Я могу просто ранить тебя.
Мы сидели в гостиной, Рома облизывал ложку с апельсиновым джемом, а мы с Олли к своему чаю даже не притронулись.
— Я боюсь, — сказала она, наконец.
— Я считаю тебя очень талантливой.
— Я могу тебя убить.
— Все в порядке, я все равно умру, как и все другие люди.
— Я не хочу тебя убивать.
Я пожал плечами, посмотрел на Рому, и тот глянул на меня с большой жалостью.
— Нет, — сказал я. — Не смотри на меня так.
— Что? — спросила Олли.
— Я не тебе. Послушай, Олли, дорогая моя подруга, я ведь не твоя мама. А ты должна потренировать свой метод на ком-то. Думаешь этичнее взять того, кто не давал согласия?
— Есть более запущенные случаи, чем твой.
— И я бы не хотел, чтобы мой случай стал одним из тех, о которых ты сейчас говоришь. Кроме того, иногда я бываю внутри. Я ничего не слышу, ничего не вижу, не чувствую. Но я есть, я существую. Я не хочу оказаться запертым. Это даже хуже, чем вовсе исчезнуть.
Олли молчала. Я знал, что могу на нее надавить. Но я в самом деле считал — она талантлива. То, что она сотворит со мной, необходимо. Она смогла бы излечить многих.
— Беда в том, что будущее убийц не так чтобы многих людей волнует, — сказал я.
— Это все равно, что не лечить венерические заболевания, потому что болеющий ими кобель или шлюха.
В голосе Олли послышалось искренне возмущение, и я улыбнулся.
— Да, но только химера не заразна. Никто не будет этим заниматься, кроме тебя. Твоя мама не виновата в том, что она убийца. В отличие от меня. Твоя мама заслужила жить эту жизнь в собственном теле, в разуме. Я могу стать шагом на этом пути.
Глаза Олли наполнились слезами. Я продолжал:
— Ты любишь ее, я знаю.
Рома сказал:
— И ты очень хорошая дочь. Сулим предлагает самопожертвование.
Я поднял палец.
— Но есть нюанс, — сказал я. — Я хочу, чтобы люди видели, как я приношу жертву во имя науки.
— Что? Оперировать тебя при свидетелях?
— Да, мы будем транслировать это в интернете. Сапиенсы подумают, что это просто странное, мрачное видео. Может быть, решат, что это современное искусство. Не бойся, зрителей на месте не будет.
Олли обреченно кивнула. Мы договорились.
Итак, в назначенное время Рома установил штатив камеры в нашем саду. Я стоял, привязанный к дереву, петля обхватывала мое горло, на земле были выцарапаны знакомые арабские слова и буквы. Мы воспроизводили тот ритуал Сайдани, который когда-то использовали для развлечения. Необходимо было высвободить мою душу.
— Только не увлеклись, — сказал я Роме. В ритуале он был палачом — Олли нужна была энергия, сосредоточенность и свободные руки, конечно. Вообще-то для изначального ритуала требовалось больше людей, однако мы испытывали новую, камерную версию.
Я почему-то совсем не волновался. Был уверен: в худшем случае все останется так, как есть. Когда петля натянулась на шее, я постарался представить, что будет, если я умру.
Последней моей мыслью было: большое путешествие.
Это не такое уж плохое чувство, не такая уж плохая мысль.
Очнулся я от дичайшей боли. Мне никогда в моей жизни не было так больно, даже половины от этой боли я не испытывал. Сложно сравнить это чувство с чем-либо реальным. Боль не физическая, она именно что душевная. Она не ощущается телом, но ощущается всем тобой.