Стояла осень, и клены вокруг краснели, как закат. Он облокачивался на ствол старого дерева и курил американские сигареты, а мы с ней сидели рядом на качелях. Она говорила чистым, звонким голосом.
— Сулим, я знаю, что ты очень много времени провел здесь, знаю, что адаптироваться будет тяжело. Да о чем я говорю, может, ты совсем не захочешь с нами идти!
Она старалась говорить проще, чем обычно. А искал момент, чтобы залезть в ее голову.
Я помню, что сказал:
— Это вы можете столкнуться с трудностями.
— С какими? — спросила она.
— У меня огромное самомнение, — ответил я, и она засмеялась. Ее смех причудливо слился с детским, который несся с площадки, и оттого, казалось, граница между нами истончилась — я вдруг почувствовал, что она когда-то была ребенком.
— Ты бы хотел семью, Сулим?
Мне и нравилось и не нравилось, как она со мной разговаривает: слишком бережно, как будто держит чужую и очень хрупкую вещь. И как с ребенком — я-то мнил себя умудренным жизнью человеком.
Ответ стал поводом прикоснуться к ней — мне показалось, что это будет уместно, я взял ее за руку и заглянул ей в глаза.
— Конечно, — сказал я. — Я бы хотел, чтобы у меня была семья.
Слова тогда еще приходилось подбирать — моя естественная речь была грубее, а я старался произвести правильное впечатление, оттого фразы выходили ломкими и простыми. Но взяв ее за руку и заглянув ей в глаза, я поймал ее. В следующую секунду все сделалось как надо: я увидел себя ее глазами — склонившего голову набок, бледного, с темными, оленьими глазами, которые так ее очаровали. Она еще думала, что южного во мне немного, только эти глаза, думала, и стыдилась этих мыслей, корила себя за то, что выбирает ребенка будто бы пальто на рынке.
Затем я скользнул дальше, преодолевая ее сопротивление, и образы потекли, как вода из опрокинувшегося стакана: позвонить методисту, легкий голод, боль внизу живота, еще одно напоминание о том, что у них с Сашей ничего не выходит, губы пересохли, пломба шатается, война начинается.
Следом образы, запрятанные глубже: скакалка, бабушка в платке, долгое южное лето, тяжелое дыхание умирающего, машина, остановившаяся перед маленькой девочкой, крошечный дом, большой город, величественное здание университета, темнота и смех. Я мог бы разобраться с каждым из этих образов. Это как выбирать, по какой дороге пойти. Я стоял на перепутье, и мимо меня проносилось все: низкие небеса с южными звездами, греческие философы, сжатые коленки, новогодние салаты.
Я стоял и смотрел на это, как на звездопад, затем все прекратилось, и я почувствовал, как ее руки касаются висков. Я узнал ее. Амира не решалась накрасить ногти, слушала "Пинк Флойд" и планировала докторскую диссертацию про тогда еще неизвестного мне Томаса Гоббса.
Я подумал: забери его, он тебе нужен. Подумал так громко, как только мог, хотя это никогда ничего не гарантировало. В конечном счете, это просто одна мысль из снопа искр, который выдавали ее здоровые нейроны каждую секунду. Это могло не иметь никакого смысла, но я все равно думал громко, старательно, потому что я хотел, чтобы она забрала меня и стала моей мамой.
Я все еще видел себя ее глазами — красивый ребенок, тонкие черты, такой интеллигентный вид у мальчика, совсем не похож на сына какой-нибудь алкоголички. Затем мысль, которая снова показалась ей постыдной: его мать наверняка не пила. Раз его отец русский, значит мать наверняка не пила.
В тот момент я ее отпустил. Затем, чуть опасаясь, что переигрываю с фокусами, сказал:
— Она умерла.
— Кто?
— Моя мама. Эклампсия.
Я уже не был внутри ее головы, но теперь она была мне хорошо знакома. Я знал, что она удивится тому, что я знаю термин для такого специфического медицинского состояния.
— Ты, наверное, хочешь стать врачом, — сказал вдруг он. В этот момент я осознал, что он нас, конечно, слушает. Интимность момента была разрушена бесповоротно.
— Может быть, — сказал я. — Еще не решил. Хочу помогать людям.
Я добавил это, потому что взрослые ужасно любят, когда ты хочешь помогать людям — довольно немногие занимаются этим сами, но послушать об этом от детей любят все.
— Сулим, а что ты еще знаешь о своих родителях? — спросил он. Голос у него был хорошо поставленный, и я постарался запомнить интонацию, с которой он задал вопрос, ведь мне захотелось на него ответить.
— Почти ничего. Мама умерла, а от папы осталось только отчество. Может, он тоже умер. Я не знаю. У нас здесь не очень много возможностей выяснить.