Рома хочет проявить жестокость в отместку за тот раз, когда он ее не проявил.
Толик связан и мычит, ванная полна крови, у Толика нет ступни. Нож заговоренный, он очень остр. Ступню Толик себе непременно сможет отрастить, если выживет — не самая большая потеря.
Впервые на лице Толика выражение подлинного страдания, но и оно его как-то возвышает, а не унижает. Кажется, если вытащить кляп, он скажет что-то весьма и весьма мудрое. Рома его и вытаскивает:
— Ну? — спрашивает Толик. Он дышит тяжело, на лбу испарина.
— Что "ну"?
— Давай уже, — говорит Толик.
На большее его не хватает, но это все равно звучит как шутка. Рома широко улыбается, а затем разворачивается к зеркалу. Он вытаскивает у себя глаз, и это не только больно, но и адски противно. Он использует тайнопись, и с Толиком происходит то же самое, но как бы само по себе. Толик кричит, Рома забыл засунуть кляп обратно.
Есть одна тонкость: глаз нельзя будет восстановить никакими средствами, такова Ромина тайнопись, раны от нее не заживают, а потерянное нельзя вернуть.
Толик, наконец, вырубается. У него нет глаза и ступни. Ржавенькая ванна залита кровью.
В ванную заглядывает Дрон, отшатывается.
— Твою мать. Готово?
Рома улыбается:
— Да, готово.
Дрон видит море крови, изуродованное тело.
— Хорошо, — говорит он. — Залечи глаз.
— Я просто завяжу.
— Мне все равно.
Рома еще раз оглядывается на Толика. Он не знает, умер Толик или нет. И не хочет этого знать. Снова в голове Ромы звучит песня про Ялту и парус, он начинает ее насвистывать.
Все пропадает, перед глазами снова черно-белый блеск официальных костюмов, зелень вечного лета, бокалы с шампанским, с готовностью поднятые вверх. Апогей братоубийства сменился глуповатой пасторалью временного перемирия.
Я долго смотрел на Лиду, а затем сказал:
— Я люблю тебя.
Глава 27. Истинная власть
Я не знал, мертв ли Толик. Честно говоря, мне и знать этого не хотелось. Знать это — означало обречь себя на его убийство. А я, с тех пор как понял, что не могу умереть традиционным способом, совсем разлюбил убивать людей.
Я был уверен: существо внутри меня настолько могущественное, что оно соберет меня заново, даже если меня разорвет на куски.
В конце концов, один раз я попросил Рому отрезать мне палец — ритуальным заговоренным ножом (по-видимому, тем самым ножом).
Это почти не было больно, палец отскочил легко, вместо белой кости я увидел небольшую черную змейку.
— И что теперь? — жадно спросил Рома.
Я сказал:
— Мы будем ждать.
Вместо крови толчками вырывалась омывающая бледное мясо морская вода.
— Ты уже не человек.
Я кивнул. Периодически химера брала надо мной контроль, но теперь я считал, что она возмещает мне достаточно ущерба. Через некоторое время из обнаженной под ножом плоти, той, что еще была моей, и той, что со мной уже не соединялась полезли муравьи и какие-то другие, не опознанные мною, насекомые. Они подхватили палец и понесли его ко мне, приладили его туда, где он, собственно, находился изначально, а затем черным налетом облепили мою руку.
— Охренеть, — сказал Рома. — Ты что-нибудь чувствуешь?
— Немного щекотно, в основном это.
— Тебе больно?
— Неприятно. Но я бы не сказал, что именно больно.
— Странно, что ты бы этого не сказал.
Некоторое время спустя я взял салфетку и снял слой насекомых. На пальце не было ни следа, не было даже тонкой полоски шрама. Когда я спросил об этом эффекте Олли, она сказала:
— Энергия химеры струится через разрез. Это хорошо для тебя сейчас, но плохо в перспективе. Он не зарастает.
Она не разделяла моего восторга.
— Разве это не могло бы стать лекарством? — спросил я. — От смерти.
— Непредсказуемо. Твоя тварь — такая, а остальные — совсем другие. Стоят ли такие страдания непредсказуемого эффекта?
— Ну ты прямо совсем не доктор Менгеле.
Олли посмотрела на меня серьезно.
— Это же хорошо, — сказала она. — Мы все должны нести свою долю ответственности. Мы понаблюдаем за тобой, но пока я не собираюсь подвергать кого-либо такой опасности.
Жизнь, как таковая, менее всего заслуживает уничтожения в этом мире. Живое способно осознать, оплакать себя и иное живое. Следует всегда об этом помнить. Я был вполне готов отречься от насилия (тем более, в последнее время религия стала привлекать меня более, чем политика). Оставалось всего одно дело — совместная операция против Синклита и Порфирогенета Корчагина, то бишь Мирослава.
Лида говорила: