— Ты должен подождать, по крайней мере, пока не родится ребенок. Тебя казнят, и ты не увидишь сына.
Мы проводили с ней все ночи, однако днем она, по большей части, держалась отстраненно, плюс к тому Лида, странное дело, вела какой-то бизнес в интернете, так что чаще всего я заставал ее в саду с ноутбуком — у нас имелась пара мест, где связь ловила неплохо.
— Ты ведь не знаешь наверняка, — сказала Лида задумчиво щелкая по клавишам. — Может быть, тебе достаточно отсечь голову. И напишите, пожалуйста, отзыв.
— Что?
— Нет, это я пишу покупателю. Подожди, к чему спешка. Ты достаточно могущественен.
— Вот именно. И пока еще достаточно в уме.
— Видела я эту тварь. Не самый скучный собеседник. Все еще лучше, чем Дрон. Сапиенсы, сапиенсы. У него какая-то драма или вроде того?
— Его отца убили бандиты.
— Ужас какой. И что он сделал вместо того, чтобы стать ментом?
— Чужая душа — потемки.
Лидин живот уже заметно округлился. Иногда я прикасался к нему и мог ощутить жизнь внутри. Некие токи, почти уже не присущие мне. Новая жизнь, моя часть.
— Почему ты уверена, что это будет мальчик, а не девочка?
— Мальчик, мне снилось. Ты бы хотел сына или дочь?
— Мне все равно. Это ведь маленький человек. В достаточной степени чудо, чтобы не желать его кастомизировать под свои вкусы.
Лида помолчала. Затем она сказала:
— Наверное. Я никогда не задумывалась.
Мне показалось, что она вернется к работе, но Лида сняла ноутбук с коленей и положила его на белый столик, рядом с диетической колой в банке.
— А ты становишься менее человечным? — спросила она. — С этой политикой и этой химерой. Вообще.
Я задумался. Вопрос был интересный, хотя у меня имелись неотложные дела. И все-таки я решил дать себе волю и время поразмыслить.
— Не знаю, — сказал я. — По-моему, самым человечным я был в середине этой истории.
— Когда Надя умерла?
— Да. Наверное. Мне кажется, я не слишком активно меняюсь из-за воздействия обстоятельств. Менее активно, чем другие. Дрон изменился, и Рома тоже. А я — нет.
— Еще больше изменились другие.
Те, кто уже умер. Я скривил губы.
— От этого мне становится печально, — сказал я. — Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь умер.
— Но сильно и не грустишь.
— Это тоже правда.
Я сел на стул рядом с ней, и мы почти соприкоснулись коленками. От Лиды исходило такое сильное, живое тепло, мне хотелось прижаться к ней всем телом.
— Как ты хочешь все закончить? — спросила она. — У тебя есть люди, сила. В газетах тебя перестали называть воплощением зла.
— Ты знаешь повесть о "Повесть о Варлааме и Иоасафе"?
Лида покачала головой, но ерничать не стала.
— Собственно говоря, это несколько вольная интерпретация легенды о Будде Шакьямуни. Языческий царь Авенир имел единственного наследника, но тому было предсказано принять христианство, гонимое его отцом. Авенир не желал этого, поэтому возвел для сына дворец, где тот в неведении проводил время до совершеннолетия. Покинув дворец, юноша узрел страдание, и болезнь, и смерть, он стал искать высший смысл. Нашел его, кстати, не в срединном пути. В отличие от Будды Шакьямуни, Иосаф не стал искать свой рецепт счастья — он нашел старца Варлаама и принял христианство. Кстати, Авенир, его отец, христианство тоже принял. Видимо, сильно сына любил.
— В чем же тут мораль?
— Как раз таки в этом, — сказал я. — Авенир мог пойти по-греческому пути — он мог не найти в себе милосердия, и дело окончилось бы трагедией. Креонт не сильно-то жалел племянницу Антигону с ее принципами, когда дело коснулось политики. Однако Авенир поступил по-иному. Он не стал приносить сына в жертву своему "хюбрису", смертельной гордости. Не стал приносить в жертву себя и свое царство. Он принял христианство из любви к сыну, и все закончилось хорошо.
Лида долго смотрела на меня, пытаясь угадать, о чем я думаю, но так и не угадала.
— Ты хочешь мира, — сказала она, наконец.
— Безусловно. Я не хочу больше крови. Хватит крови.
Вспомнились Колины слова: море крови. Вспомнилась и ванна, полная крови Толика. Меня слегка затошнило, но, возможно, слегка затошнило Лиду, а я поймал ее ощущение — такое со мной теперь бывало. Тайнопись я больше не использовал прямо, а оттого у меня развились некие компенсаторные механизмы.
Итак, я действительно хотел мира. Кто не хочет мира? Даже те, кто жаждут войны, в глубине души жаждут мира — просто на своих условиях. Я был влиятелен, сосредоточил основную силу в своих руках, и мне оставалось только раздавить Сережу и Мирослава. Пару раз Сережу уже перехватывали мои люди в аэропорту, Мирослав же, по слухам, заперся в Останкино и пил. Дрон настаивал на штурме, Рома, неожиданно, был за мирное разрешение проблемы.