Лида выглядела усталой, но в то же время радостной.
— Да, — сказала она и тихонько засмеялась. — Да, он дар.
— Как ты хочешь его назвать?
— Стасик, — сказала Лида и посмотрела на меня.
Я кивнул.
— Ты его выносила и выстрадала его право на жизнь тоже ты. Тебе решать.
— Ты не взбесишься?
— Нет, почему. Станислав — красивое имя. Станислав Сулайманович. Звучит адекватнее, чем Сулайман Димитриевич.
Лида кивнула, я передал ей ребенка, и она заулыбалась шире, грустные глаза перестали быть грустными, едва ли не впервые на моей памяти.
— Когда смотришь на этого малыша, — сказала она. — Пытаешься осмыслить и собственное появление на свет. Разве и я была когда-то такой беспомощной?
— И даже я.
— Слушай, Сулим, а раз ты теперь бог, то как к тебе обращаться?
— Ну просто обычный бог Сулим. Почему нет? Бог Сулайман Дмитриевиеч как-то, опять же, неадекватно.
Я задумался, затем все-таки добавил:
— Может у меня вообще не должно быть имени. Но это как-то неудобно.
— Ты слишком человечен для бога. И слишком чудовищен для человека.
— Прошу, давай моралью этой истории все-таки станет появление новой жизни, которая пробьется среди всех невзгод.
У меня был сын. Мой сын, моя семья. И я не мог не вспоминать о Наде. Есть мой рожденный сын, а есть мой нерожденный сын или нерожденная дочь.
Итак, я стал богом. Религия мне нравилась даже больше, чем политика, хотя, безусловно, не существует ни религии без политики, ни политики без религии. Но, к сожалению, отрезать себе голову в прямом эфире и в самом деле остановить вращение привычного мира — не сопоставимые задачи. Требовалось мне, безусловно, второе.
Мир перфекти был разрушен до основания, оставался мир сапиенсов. Мы принялись думать, Дрон предлагал найти способ запустить их ядерные боеголовки, но я говорил, что это политика, а нам нужна религия.
Нужная идея долгое время не приходила. Мне необходимо было, во-первых, отделаться малой кровью, а, во-вторых устроить крупные беспорядки в их и без того беспорядочном мире. В третьих, конечно, желательно было обставить все дело с каким-то мистическим пафосом, сапиенсы это любят.
Подсказал мне Рома. Он теперь стал главой моей личной гвардии, хотя не слишком понимал, что ему делать: защита мне была не нужна. Так что целыми днями он размышлял и, наконец, пришел ко мне в Останкино со своей идеей:
— Программа для полуночников, — сказал он.
— Хорошо, но что ты имеешь в виду?
— Все слушают радио, когда едут по ночам. Таких людей очень много во всем мире. Они едут по ночам и слушают радио. Что, если взломать радио и пустить программу для полуночников?
— Мы станем популярны, — сказал я. — При условии, что это хорошая программа.
Рома коснулся стены, затем без пиетета погладил пальцем один из ученических, но таких талантливых натюрмортов Сурикова.
— Светящееся стекло, — сказал Рома. — Хорошо жил Мирослав.
— Я его потом сюда пущу, — сказал я. — Мне нужен храм. Так ты говорил о программе для полуночников.
— Если бы Даня придумал что-то такое, чтобы я передал свое желание другим.
Слово "желание" Рома тщательно выделил.
— Все стало бы хаотичным. Не знаю, сколько людей по всему миру слушают радио ночью. Тысячи? Миллионы? А потом ты пришел бы и очистил их. Как бог, которым ты хочешь быть.
Рома смотрел на меня так, будто добавит сейчас: и меня. Но он этого никогда не добавил.
— Я не был бы одинок, — сказал Рома. — Люди почувствовали бы то же, что и я. Они бы стали убивать, а ты бы это остановил. Как бог. Вот прямо как бог. Тебе нравится?
Я обнял его.
— Конечно, мне нравится!
— Все стали бы страшными, как я.
— Это ничего. Это временно. Гениальная идея, Рома.
Он отошел от меня и от натюрморта Сурикова к светящемуся бледным утренним светом окну.
Я сказал:
— Я мог бы попробовать вылечить и тебя. Когда я научусь контролировать себя.
— С них достаточно снять ритуал, а я?
— Я мог бы съесть это желание, — сказал я. — Химера могла бы. Просто я пока боюсь, что задену слишком многое.
— А потом ты это сделаешь?
— Я тебе обещаю. Как только смогу, я тренируюсь.
— Звучит жутко. Лучше отдай их мне.
Мне захотелось снова его обнять. Не за то, какую замечательную идею он произвел на свет, а просто потому, что он мой друг. Было в этом и что-то еще. Дурное предчувствие. Магия — это бог, а я, при всем своем могуществе, в самом деле не настолько пронизываю все. И все же моя интуиция весьма улучшилась.
Уже через неделю я собрал то, что назвал семейным ужином. Любая общность это некоторая вариация семьи с новыми деталями. Семья — базовый опыт большинства людей, и все остальные структуры разворачиваются уже из него. Я пригласил Рому, Дрона, Даню, Максима и, конечно, милую Лиду с нашим малышом.