Даня сказал:
— Я не хочу здесь быть.
Теперь, после окончания войны, он был свободен, но я все еще мог вызвать его в любой момент.
— Ничего, — сказал я. — Немного потерпишь.
Мы собрались на Полигоне, где каждый из нас провел неоправданно много времени. Ярко блестела хрустальная люстра, заглядывала в окно полная луна. Из всех приглашенных опаздывал только Рома.
Я сказал:
— Кое-кто из нас знает детали. Мы собираемся распространить безумие Ромы по всему миру через "Программу для полуночников".
— Это очень сложно, — сказал Даня.
— Но ты начал работать?
Дрон сказал:
— А я думаю, лучше было бы их все-таки шарахнуть.
— Посмотрим на результаты. Может быть, наша радиопередача не сможет выйти в эфир. Или у нее будут низкие рейтинги.
Лида сказала:
— А зачем вообще жертвы?
Она укачивала ребенка, и я, взглянув на сына, невольно стал говорить тише.
— Я должен быть страшным. Благодетелем, но могущественным, действующим на огромные массы людей. Большинство ритуалов точечные, сложно найти что-то, что может затронуть миллионы людей. Но Даня справится. Да, Даня?
— Не знаю.
Рома опаздывал уже на сорок минут. Мне не хватало одного кусочка пазла, чтобы ощутить это чувство тепла, похожее на счастье.
— Слушай, а твои приступы? Может, тебе отдохнуть?
Дрон считал, что я сделал свое дело и должен уйти, конечно. Потому что я сошел с ума и болен.
Я сказал:
— Дрон, я не официальный политик, я неофициальный бог. Я не могу никуда уйти.
— Я не об этом, просто я думаю, тебе нужно некоторое время, ну, собраться с силами.
Лида сказала:
— Давай он сам разберется. Война закончена и на том спасибо. Но подумайте, прежде чем развязывать новую. Я бы на вашем месте оставила сапиенсов в покое.
— Но в этом вся суть, Лида.
Лида пожала плечами.
— Ты слишком упрямая, — сказал я. — Наверняка будешь пытаться нам помешать.
— Может быть, — она подняла бокал с детским шампанским и улыбнулась. Я вдруг испытал такую любовь и радость, что мне сразу вспомнилось, как Лида говорила: я имею над тобой такую власть, о которой ты и не подозреваешь.
В этот момент я ощутил, как в голову мне толкаются непрошеные образы. Почему-то мне очень не захотелось принимать эти образы в свой разум. Но, в то же время, я будто знал — их срок недолог. Я могу отказаться, и в голове все затихнет.
Я испугался этого чувства — меня одолел нормальный человеческий страх, приступ которого накрывает нас иногда от звонка посреди ночи, вырвавшего сознание из пустоты.
Я открыл свой разум и увидел Рому. Он был изранен, как магией, так и пулями, но все еще шевелился. Он ничего не просил и, кажется, не боялся. Просто хотел показать мне, какой он молодец.
Пространство вокруг расплывалось, но я видел, что дело происходит в знакомом мне месте, недалеко от дома Софинских, куда он собирался утром, чтобы поддержать в эти непростые времена отца и мать. Прямо как нормальный человек.
Плескалась широкая, своими переливами походившая на муранское стекло Ока. Рома даже слышал ее шум, и ветер тоже — он больно обдувал раны. У Ромы ни на что не осталось сил.
Я рванулся в прихожую без пальто, затем крикнул Дрону бежать за мной. Но картинка не прерывалась. Она продолжалась, и когда я выбежал из дома, и когда я вскрыл пространство, продолжалась тоже. Все шло так медленно, и я видел, как над Окой садится солнце.
Толик склонился над Ромой низко-низко. Один его глаз был стеклянным, другой двигался.
— Мы все стали чудовищами, — сказал Толик. — Ты извини.
Дуло пистолета уперлось Роме в лоб, и, кажется, он широко улыбнулся — во всяком случае, у него заболели щеки. Затем Рома телекинезом, первым и самым примитивным, чему учат боевых, вытащил у Толика искусственный глаз. Это было что-то вроде шутки. Глаз плюхнулся в траву.
Рома впервые не хотел нападать. Это была просто шутка, мрачная, но шутка про стеклянный глаз.
И Толик выстрелил. Я замер в пустом лесу. Пели птицы, я увидел белку. Все это не имело смысла, потому что моего единственного настоящего друга больше не было на свете.
Все погасло, образ исчез, как исчезает картинка, когда экран одолевают помехи, и когда они побеждают. Исчез навсегда и безвозвратно. Рома хотел поделиться со мной этим важным моментом, может быть, ему просто не хотелось остаться одному в конце.
Забавная деталь: моего единственного друга уничтожило его милосердие, не его жестокость. Он ведь мог убить своего убийцу много раз, и всегда оставлял его в живых. Даже тогда, в Ялте, в некотором смысле перейдя черту, Рома все равно оставил ему шанс.