Я вспомнил давние полеты, вспомнил, что в кошмаре Ромы у нас в комнате почему-то стоял Толик, и Толик был смертью. Это почти комично: какая из Толика смерть?
Вот такая — после долгого боя быстрая смерть.
Прежде горе мое не бывало таким глубоким. Дрон выпал из внутреннего мира рядом со мной.
— Ну? Что? — спросил он. — Что там?
— Он умер, — сказал я, и язык странно меня подвел, словно я был пьяным. — Надо забрать тело.
— Давай я, — сказал Дрон.
— Сделай его тело нетленным, — сказал я. — Найди ритуал. Он бы этого хотел. Ты ответственный. На случай, если меня вышибет.
Я хотел, чтобы меня вышибло, но этого не произошло. Нет, я был в полном знании, в полном сознании, когда увидел Рому. Мы привезли его домой, и я положил его внизу, в подвале, на холодный железный стол.
Ритуал для сохранения тела требовал провести здесь ночь. Собственно, я знал этот ритуал, как придумку Ромы, он внес туда многое от себя. Тело, тело, тело. А я все не мог понять, что это не кукла, и что Рома больше не улыбнется. Он стольким людям принес смерть, но смертен и он. По большому счету все, кроме меня, смертны — однажды я увижу такой и Лиду.
Я порезал руку и принялся заливать кровь Роме в рот — необходимая часть, обмен кровью, энергией. Я должен был выпить его кровь. Роме бы это точно понравилось. И именно этот ритуал Рома проводил когда-то со своими игрушками.
Отвратительно, но так грустно.
Мертвую кровь тяжело сливать, даже в небольших количествах, а ее вкус вызвал меня спазмы тошноты, но я удержал кровь в желудке, пусть и с неимоверным трудом.
— Я не хочу, чтобы ты был мертвым.
Его тело должно было быть нетленным, нетленным навсегда, потому что я мог найти способ вернуть его из мертвых. Я бог, мне будут поклоняться народы, я верну его из мертвых. Гильгамеш рассуждал о смерти своего друга Энкиду таким образом: "Друг возлюбленный мой грязи теперь подобен, и не лягу ли я, как он, чтоб вовек не подняться? Грудь моя исполнена скорбью, я смерти боюсь." Я уже не мог его понять — базовый человеческий опыт исчез, я не был смертен, но горе мое будто бы стало от этого только более велико.
Я никогда его не увижу, на самом деле никогда. Если где-то и могут встретиться души, то мы — не встретимся. Жить долго и долго, и никогда ничего не исправить.
Для ритуала сохранения тела необходимо было осмотреть каждую рану — и каждую рану я осмотрел. Более того, я осознавал, что каждую свою рану Рома заслужил. Но это было впервые так бесконечно больно, что реальность начала ускользать, казалось, что это неправда, что все не так, что это какая-то ошибка, и что скоро выяснятся новые подробности — Рома сбежал, а это подставное тело. Не он, конечно, это не он.
Ошибки в мышлении нарастали как снежный ком.
— Мы с тобой не прощаемся, — повторял я. — Не прощаемся.
Лида открыла дверь в подвал, ко мне метнулся яркий, желтый свет, глаза заболели.
— Не думала, что ты еще способен на такие чувства, — сказал она. — Мне жаль, Сулим. Можно я посижу с тобой?
Глава 29. Катабасис
Мы просидели вместе всю ночь. Периодически, меня выносило из моего тела, но всякий раз я восстанавливал контроль.
— Твоя химера ко мне ластится, — сказала Лида. — Любит меня.
Я очнулся, лежа головой на ее коленях. Юбка ее была мокрой, сначала я подумал, что плакал, а затем решил, что это типичный фокус с морской водой из носа.
— Он жив? — спрашивал я всякий раз. Все время казалось, что это кошмарный сон.
— Нет, — сказала Лида. — А я очень рада, что ты человечен.
— Похорон не будет, — сказал я.
— Что?
— Я буду искать способ его воскресить, — я пожал плечами.
— А как же его родители? Сестра?
— Они могут построить для него склеп. Пожалуйста. Но они не опустят его в землю.
Впрочем, что стало с телом Ромы я, вероятно, уже никогда не знаю.
Так или иначе, а на рассвете все завершилось. Тело нетленно. Оно останется навсегда. Нет ничего более временного, чем тело, но я сделал его вечным.
Первым делом я пошел к Дане.
— Ну? Он правда умер? — спросил Даня.
— Святая простота. Да, он умер.
— А где мы найдем второго такого же маньяка для нашей радиопередачи, разрушающей мир?
— Не знаю, — сказал я. — Надо думать. Я думаю воскресить его. Ты знаешь, как?
Даня задумался, а затем выдал:
— Я думаю, ты сошел с ума.
Дрон спал в гостиной, у камина, рядом с ним валялись распечатки его рукописи с красными правками и надписями на полях. Вид у него был крайне усталый. Темные тени под глазами казались признаками тяжелой болезни. Я сел рядом и некоторое время смотрел на огонь, не решаясь его будить.