— Я рожу тебе сына, который убьет тебя.
Я вздрогнул.
— О, — сказал я. — Артур и Мордред.
— Ты уж точно не Артур.
— Тогда Зевс и Кронос. Распространенный прием. Знаешь, говорят, что Прометей знает, кто придет после Зевса, кто скинет его самого, но только он молчит. Или просто говорит, что знает...
— Сулим, о чем ты болтаешь?
— О пустяках, как почти всегда.
— Что ты думаешь теперь? О нашем сыне?
— Меня нельзя убить, милая. Тем более, меня, не может убить младенец.
— Конечно, — сказала Лида. — И я должна защитить сына. Отомстить за мужа.
— Так и знал, что ты именно за этим сюда пришла.
Она пожала плечами.
— Я все равно тебя люблю, Сулим. Но это все равно, что любить фильмы-катастрофы.
— И что ты сделаешь?
— В твоей душе порез, и твоя химера подсказала мне, что с ним делать. Я выверну твою душу наизнанку.
— Так и знал, что вы поладите.
— Что ты думаешь теперь?
Я пожал плечами.
— Не знаю, что и думать.
Самым забавным было то, что мы оба продолжали шептать, чтобы не разбудить малыша. Малыша, который когда-нибудь меня убьет. Я посмотрел на прекрасные фиолетовые цветы вокруг нас.
— Знаешь, что это за цветы? — спросила Лида тем же шепотом.
— Нет, — сказал я. — Одна из немногих тем, в которой я не разбираюсь.
— Прострел раскрытый или сон-трава.
— Хочешь меня усыпить?
— Нет, они не усыпляют. А то я бы уснула и сама. Их запах притягивает химер.
Я почувствовал первый глухой толчок в груди.
— Ты исчезнешь, — сказала Лида. — Исчезнешь навсегда. Я тебя заменю.
— Нет, — сказал я. — В этом ты не права. Ты ведь никогда этим не болела.
Затем толчок усилился, а потом безболезненно наступила полная темнота. То самое редкое ощущение — не забвения, а разума, вечно бодрствующего в великом ничто. Лида, пожалуй, в самом деле Юдифь, а я, какой-никакой, но Олоферн. На этот раз я не чувствовал, что это когда-либо закончится. Словно порвалась невидимая нить, связывавшая меня с миром когда-то. Но могу ли я знать, что буду заточен вечно?
До сей поры я жив, хотя я не знаю, сколько это продлится. Я даже не знаю, сумела ли Лида изолировать мою химеру, скопище холодных, мертвых существ. Это могущественная и древняя тварь, может быть, она хуже меня. Может, она уже растоптала мир, а я и не заметил.
Или она лучше меня, купается в море, ест рыбу, выбирается на сушу и ест мышей.
Так или иначе, судьба целого мира остается для меня загадкой. Согласно пророчеству (а почему бы им и не доверять?), сын убьет меня однажды. Но все еще не убил. Я почти ничто, но я еще жив. Сейчас я заперт в этой темноте, однако все может перемениться в любой момент — лично я никогда не терял надежду, хотя потерял Надю и "Надежду".
А пока я могу скоротать дни или века, или сколько там уже прошло, длинным пересказом собственной жизни — мой рассказ отсчитывает время. Зато, когда мой сын, наконец, убьет меня, я отправлюсь дальше, может быть, на тот самый остров на Волге, который придумал Рома. Там все живые и юные, и слушают истории друг друга. Там все хорошо и всегда солнечно, и очень-очень зелено.
Там я встречу своих друзей, и свою маму, и даже юных Сайдани, и юную Риту. Все они будут слушать меня без обиды, а я буду слушать их без стыда.
Мой рассказ будет там самым-самым лучшим, потому что я тренировал его тысячу раз.
Теперь, в конце, все по кругу. Я могу начать с Амиры или могу начать позже, прямо со школы. Может, припомнить ранние годы? Я могу остановиться на чем угодно, я могу убыстряться и замедляться по собственному усмотрению. Я все еще бог — хотя, в конечном итоге, и бог только себя самого.
Покамест я еще не вывел универсальную формулу своей личной истории. Итак, любой рассказчик — ненадежный рассказчик.
Конец