Элита — всегда консервативна, это абсолютная правда. Однако элита не пассивна, и в этом смысле перфекти меня с самого начала не устраивали, хотя я не всегда мог словами выразить это чувство легкого почти что, да, стыда.
Я спросил, будут ли у нас общеобразовательные предметы, так как не хотел забрасывать классическое образование, к которому хомо сапиенс шли много веков, и в этот момент я впервые увидел безымянных, и ответ затерялся.
Мне повезло не уронить тост на покрытую мягкой травой землю, однако удержать его оказалось делом непростым — в моменте я почти потерял самообладание. И тогда мне все-таки показалось, что я сплю — словно бы прекрасный и интересный сон в момент превратился в кошмар, как это иногда бывает в реальности (или лучше сказать — в нереальности).
Их было двое, мужчина и женщина, волосы обоих были сальными и забраными в неаккуратные хвосты. Их руки были непропорционально длинны, зато ноги, по-видимому, коротки, что придавало походке комическую странность. Лица казались припухшими и искаженными, может быть, в них было что-то мертвенное и даже несвежее — во всяком случае, так я воспринял их тогда. Мне вспомнился "Франкенштейн" Мэри Шелли. Ужас доктора, осознавшего, что, если он даст монстру подругу, то она станет его Евой. И они заселят мир человекоподобными монстрами. Словом, первое, что я испытал, было чувство узнавания и ужаса. Адам и Ева монструозного племени собрали использованные тарелки со стола, заменили кофейник и чайник.
Не могу сказать, что когда-либо эмоционально воспринимал угнетение каких-либо существ — я не то чтобы проникся жалостью к этим созданиям, на которых никто, кроме меня, не обращал внимание. Но я ощутил, что положение их неправильно, как неверная нота в прекрасной мелодии. В краю вечного лета жили Один и Два. Очередная неточность в терминологии — безымянные имели имена, просто они обозначались цифрами. Но функционировали, по-прежнему, как имена. Безымянные — унизительное название, почти шутки ради. Ни одно разумное существо не останется безымянным в этом мире.
Я поблагодарил их, подал женщине (ее звали Один, хотя двойка, по-моему, цифра более женственная, ведь женщина, в конце концов, умеет делиться на два) кофейник, чтобы она не тянулась за ним через стол.
В конце концов, я пусть и родился на исходе главнейшей попытки человечества построить справедливый мир, но успел застать некоторый пафос справедливости и равенства. И при виде этих уродливых существ, которых игнорируют богачи, в голове моей все-таки заиграло "вставай проклятьем заклейменный весь мир голодных и рабов". Несмотря на мою, если можно выразиться в терминах ныне устаревших просто потому, что они мне больше нравятся, моральную идиотию, я не был чужд проблемам больших популяций, так как они представляли собой интересную задачу. То, что я видел казалось мне несправедливым нарывом, который обязан обязан был однажды прорваться. Собственно, разрушить до основанья насилья мир — хорошая, приемлемая цель. Когда я вырос, я занялся не этим (не в точности этим), но то свое первое впечатление не забыл.
Удивила меня и реакция Андрея Николаевича. Он смотрел на меня, наблюдал за тем, как я реагирую. И, кажется, остался доволен, хоть сам относился к Один и Два, как к вещам. Андрей Николаевич посмотрел на Марию, будто что-то ей доказал.
Смысл этого взгляда я разгадал несколько позже, и он меня позабавил. Андрей Николаевич убежденно верил в советский проект, хотя не считал нужным жить по его правилам. Его искренне восхищала риторика, но, как и многие представители элиты, эту риторику он держал для внешнего пользования — приятнее возделывать сад, чем самого себя.
Безымянные убрали лишнее, поставили недостающее и быстро, комически-ужасно, затрусили в сторону дома.
— Они владеют речью? — спросил я.
— Ограниченно, — сказала Мария, наливая мне кофе. — Но иногда, когда я смотрю на них, мне кажется, будто у них есть какие-то свои способы общаться, не менее разумные, чем речь.
— Почему так вышло, что они не живут в обычном обществе?
— Они — слуги, — пожала плечами Вика. — Просто сделаны для этого. Даже и не совсем настоящие люди, а выведенные искусственно.
— На самом деле, — сказала Мария. — Наше общество довольно простое.
Я поглядел на Рому, он увлеченно листал комикс на французском языке. На раскрытой странице разлагающаяся женщина стояла посреди дороги, ярко освещенная фарами, и Рома водил пальцем по словам в облаке ее мыслей — совершенно неизвестным мне словам.
— Представь себе, — продолжала Мария. — Индийское общество, в нем есть варны.
— Как касты?
— Каста, на самом деле, испанский по происхождению термин, — сказала Мария и на секунду напомнила мне Амиру. — Изначально это просто "сорт" — сорт винограда или людей по доле индейской или негритянской крови. Сперва термин использовался в странах Латинской Америки, и это немного не то. Варна все-таки аутентичное слово. Итак, есть брахманы — те, кто обладают особой связью с божеством, они направляют царей, кшатрии, те, чья доля воевать и править земными делами, и шудры, слуги.