— Есть еще вайшьи, мама, — сказал Рома. — Они торгуют.
— Да, но так как у нас нет аналога, то оставим их в стороне. Зато у нас есть неприкасаемые. Итак, Сулим, ты, как и я, принадлежишь к высшей касте. Ты тот, кто обладает тем, чем не обладают другие, чем не обладает большинство. Духовное развитие человечества, возможно, является твоей задачей. Уж по крайней мере, ты обладаешь связью с неведомыми силами. Кшатрии, предположим, все те люди, среди которых ты рос. Их судьба — наследовать мир, править в нем открыто. Безымянные — шудры. У них своя судьба, на которую они не жалуются, как ты вряд ли жалуешься на свою. Они участвуют в своей части великого плана жизни.
— А неприкасаемые?
— Хищные люди, табориты. Тебе о них уже рассказывали?
— В общих чертах.
— Это мерзость среди нас. Они тоже скрываются, но по-другим причинам.
Я все-таки надеялся, что они скрываются из-за своей малочисленности. Подумав, я сказал:
— Еще хорошо соотносится со средневековым разделением труда. "Ораторес", "беллаторес" и "лабораторес".
Мария чуть вскинула бровь, едва заметная перемена в мимике сделала ее чуть живее.
— Да, — сказала она. — Подходящая аналогия. Ты образован?
— Мои приемные родители — преподаватели. Мы провели вместе не так много времени, но провели его с пользой.
— Хорошо, — сказала Мария. — Это все пригодится тебе в школе.
— Правда? Я думал, меня будут учить чему-то, чего не знают люди во внешнем мире.
— Отчасти, но мы, пусть и скрытая, часть человеческой цивилизации. Энергия черпается из того же океана, что и все остальное в мире людей.
— Но будет тайнопись, — сказала Вика. Она горделиво вздернула нос, демонстрируя преимущества старшей. — Тайнопись у каждого своя. Я, к примеру, отлично гадаю по глянцевым журналом.
Я сперва подумал, что мне стоит засмеяться, однако, по-видимому, Вика говорила серьезно, и я кивнул.
Абсурд происходящего я тянул постепенно, как газировку в не слишком жаркий день, когда выпить все немедленно не является насущной необходимостью, от этого может даже стать плохо.
— Ты мусульманин, Сулим?
— Нет, — сказал я. — Я ведь не знал маму. Кроме того, я, наверное, наполовину русский. Мой первая фамилия, а это мама сказала, как меня записать, Андреев.
— Интересно, — сказала Мария, но предположений и догадок не высказала. Вместо этого Мария сказала:
— Можете поиграть сегодня. Завтра, пожалуй, будем готовиться к школе.
— Спасибо, Мария Алексеевна.
— Тебе не за что меня благодарить.
Я не чувствовал в ней никакого желания заменить мне мать. Наоборот, Мария держалась со мной очень официально, словно я был почетным, но гостем. Желанным в ее доме гостем, это безусловно. Меня такое положение дел устраивало.
После завтрака я спросил Рому, можем ли мы погулять по территории, и где она вообще кончается.
— За рекой, — сказал Рома. — А с другой стороны, ну, в лесу. Могу показать, где. А ты не боишься со мной в лес идти?
— Немного боюсь, — сказал я, чтобы его порадовать.
Я спросил, пойдет ли Вика погулять с нами, но Вика, услышавшая мой наивный вопрос, сказала, что люди вроде нас — последние люди, которых она сопроводит на прогулке.
Мы без печали пошли вдвоем. За особняком и ухоженным садом, не отделенный забором, а только обозначенный отсутствием культурной ухоженности, начинался лес.
— Мы пойдем прямо к границе, — сказал Рома важным-важным голосом.
— Она далеко?
— Не очень, наверное, часа полтора идти.
По мне, так это было очень далеко. Я вырос в куда более стесненных условиях. Один сделала нам с собой бутерброды с маслом и сыром, завернула пару кусков кекса с изюмом и вручила Роме термос с чаем. Рома обращался с Один куда более человечно, чем остальные члены его семьи. Не думаю, что это стало когда-то его сознательным решением, скорее всегда было свойством его характера.
День стоял жаркий, совершенно летний. Вся моя одежда была не совсем по погоде. Когда я пожаловался на это Роме, Рома сказала, что к вечеру у меня будет нормальная одежда.
Нормальным в его мире считалось то, что создано с помощью энергии.
Под сенью леса было необычайно уютно, наверное, потому что я будто физически ощущал — это место не то чтобы принадлежит мне, но оно точно не принадлежит кому-либо, кого я не знаю.