— Это правда, правда! Знаешь, я думал, почему всякие вещи случались со мной, а не с Викой. Почему они вообще случались?
Я молчал, потому как знал, что в таких случаях не стоит давить на человека и задавать вопрос прежде, чем он даст ответ.
— И это все так ужасно грустно и несправедливо, это что получается, меня ненавидит Господь? А оказалось, что он меня не ненавидит. Он просто не может мне помочь.
Рома пошел вперед совершенно бесшумно, словно собирался поохотиться, потом вернулся обратно ко мне, пребывая в том состоянии, которое психиатры называют психомоторным возбуждением, и еще он смеялся. Потом Рома вдруг резко замолчал и спросил:
— А тебе все равно?
— На что?
— На трирему Эпикура.
— Трилемму. Трирема — это корабль.
— Тебе все равно?
Он отличался просто парадоксальной навязчивостью, когда у него появлялся важный вопрос.
— Да нет, почему? Интересная.
— Мне показалось, что тебе плевать, откуда берется зло.
— Конечно, мне же четырнадцать. Просто у меня хорошая память.
Рома поцокал языком и сказал:
— Эх, Сулим, Сулим.
Я даже немного пожалел о том, что сострил не месту — откровенничать Рома больше не хотел. Мы пошли вперед, и с каждым нашим шагом становилось душнее и как-то тяжелее идти.
— Наверное ты такой, — сказал Рома. — Потому что жил в этом хранилище детей.
— Детдом.
— Точно, вот я забыл!
В этот момент что-то мелькнуло за деревьями, и я услышал шум.
— Там кто-то есть, — сказал я, остановившись. Я принялся искать в рюкзаке нож, а Рома выглядел обиженным, вероятно, решил, что нож я должен был достать еще давно, чтобы защищаться от него.
— Я кого-то видел, — повторил я. Рома пожал плечами.
— О, это призраки. Они удерживают это место здесь. Чтобы его не видели.
Словно в подтверждение его слов (а я думал, что такие сцены, иллюстрирующие диалоги, бывают только в фильмах) вдалеке прошла между деревьев обнаженная женщина. Женщины и мужчины, на самом деле их было много. Теперь я видел, они ходили вокруг нас и, как мне казалось, хотели приблизиться.
— Они без одежды, — сказал я.
— Значит, они умерли без одежды, — Рома пожал плечами. — Не бойся, они не могут навредить членам семьи.
— Да, — сказал я. — Рад за тебя. Я не член семьи.
— Точно!
Он схватил меня за руку, и мы побежали.
— Значит, пора домой!
Голые мужчины и женщины за деревьями смотрели на нас. Позже я узнал, что и мне они навредить не могли — нужны очень особые обстоятельства, чтобы призраки вредили по-настоящему, и в большинстве случаев вред будет не прямой. Но тогда-то я поверил Роме на слово. Я еще никогда в жизни так быстро не бегал, однако было в этом безумном, художественном страхе и свое удовольствие. Они выступали из-за деревьев, словно защищали свою территорию. Некоторое время мне чудилось, что они бегут за нами, но, когда мы с Ромой пересекли мост, я обернулся и никого не увидел.
— Они чаще всего бывают возле границ.
— Они неразумные? Как злые призраки?
— Нет, — сказал Рома. — Они ничем от нас не отличаются, кроме чувства обреченности.
Разве не страшные это слова? Особенно, если произнесены они мальчишкой.
Мы прибежали домой запыхавшиеся, и именно в этот момент, с рвущимся от боли горлом, красный, задыхающийся, я впервые мысленно назвал это место домом.
— Пошли домой, — сказал я. — Так и быть, посмотрим какой-нибудь фильм ужасов.
— Уж-жастик, — радостно повторил Рома. Но уж-жастик, как это теперь модно говорить, был у нас дома. Мы сели смотреть "Проклятье деревни Мидвич", я выбрал его из всех предложенных кассет почти случайно.
Однако, то и дело отвлекаясь от нескучного, по сути, фильма, я смотрел в окно. Обнаженные мужчины и женщины, казалось мне, вот-вот выступят из леса, они будут глядеть на меня своими пустыми глазами, завидуя тому, что я еще жив.
Рому, впрочем, больше занимала судьба деревушки по ту сторону экрана.
Глава 4. Бесплатная газировка
Можно ли сказать, что тем летом я был счастлив? Не знаю, доступно ли мне переживание теплеющего в груди покоя (а именно так счастье описывали мне доверенные люди), однако мне было хорошо.
Я не особенно вспоминаю о прошлом и мало фантазирую о будущем, так что жить в моменте мне удается лучше всего.
Помню свой восторг: когда мы вернулись домой в тот первый, полноценный день в доме Софинских, в моем шкафу обнаружилась одежда, она была мне идеально в пору, выглядела чуть претенциозно (как я люблю) и несколько старомодно (как я тоже люблю). Но главным было ощущение. Мария создала ее для меня. Эта одежда сидела идеально, а ткань ощущалась, как ощущается она скорее в фантазиях об удобной одежде, чем в реальности.