Книгу я потом выкрал или, лучше сказать, позаимствовал временно — оказалось, что у Ромы открыт канал интуиции, а я живу все больше в мире материального. Книжка была исписана заметками, аккуратный почерк Вики окаймлял важные абзацы, а также я мог проследить историю ее очаровательных влюбленностей в одноклассников: Дима, Роберт, Миша, снова Дима.
В общем, к добру или к худу, Вика не особенно стремилась разделить с нами лето, и мы с Ромой, по большей части, были предоставлены самим себе. Я быстро понял, как он одинок. Родители по-особенному относились к нему (Вика довольно уместно ревновала), как к хрустальному и хрупкому, будто даже больному, хотя Рома, как мне было известно, ничем не болел, в соматическом смысле — уж точно. Тайна, это было ясно с самого начала, заключалась в его брате, но о нем не говорили в доме, и даже имени его за три месяца я не узнал.
Да, я быстро понял, как Рома одинок. Он постоянно смотрел кино, не только ужасы, но и все, что попадалось ему под руку. В те времена экраном правили обилие искусственной крови и стрельба по-македонски. В кино Рома спасался от реальности, пока реальность не превратилась в кино.
У Ромы имелась толстая тетрадь, где он всякий раз рисовал связанных людей со всяческой садомазохистической атрибутикой: причудливо обвитые веревками тела, красные шарики кляпов, иногда в качестве единственного цветного пятна на рисунке, ошейники и наручники, даже цепи. Практически любой рисунок Рома умудрялся исполнить в максимально вульгарной, почти порнографической манере, даже если он рисовал плюшевого мишку. После полуночи Рома обыкновенно смотрел те самые фильмы, которые показывали по "РенТВ" и с презрением называл их простецкими. Он постоянно интересовался моим опытом общения с противоположным полом в хранилище детей, однако ответы мои были уклончивыми и непостоянными, что только разжигало его интерес.
Больше всего Рома любил то, что он называл "реальным насилием" — то есть, кадры настоящих убийств, которые то и дело мелькали на телевизионном экране. Когда он видел что-нибудь такое, то непременно засовывал палец себе в рот и начинал его кусать, иногда до пронзительно-розовых следов.
Мелькавшие за пределами экрана картинки поражали и манили его. Теперь, когда я думаю об этом, мне вспоминается то, что писал далеко не безгрешный Умберто Эко, мол, глупец, спрячь свой телефон, регистрация человеческих смертей и страданий с помощью камеры развращает твой ум и усекает способность к эмпатии, превращая чью-то реальную боль в скандал и праздник. Сам Эко говорил, что, будучи юношей, стал свидетелем автокатастрофы, и вид мертвой женщины поразил его до глубины души, вызвал прилив сострадания, и жил этот образ с ним на протяжении многих лет. Тезис красивый, в духе леволиберального светского гуманизма. Однако вспоминается мне и еще более небезупречный Анатолий Сливко, который тоже стал свидетелем автокатастрофы, будучи юношей, однако с иными последствиями для его психики и нравственности. Что это может доказать? Что люди, как ни удивительно, если вслед за современной наукой считать их биологическими автоматами, все еще очень разные.
Было ли в Роме нечто, что делало его чудовищем? Конечно было. Но было и что-то оглушительно, даже отчаянно человечное, чего всегда недоставало мне.
Как в Ницше, который посвятил жизнь ниспровержению христианской этики, но последним его сознательным поступком перед погружением в безумие стала отчаянная попытка защитить хлестаемую кнутом лошадь.
Еще Рома себя не любил, почти ненавидел. Вскоре я узнал, что он делает себе больно, когда ему тяжело с чем-то справиться, и я пытался его от этого отучить. Так как я привязался к нему, мне было весьма противно наблюдать, как он причиняет себе боль. Ощущение это было физическим, похожим на чувство "на тебя холодно смотреть", которое мы обыкновенно испытываем холодными российскими зимами к юным созданиям без шапок.
Иногда он причинял себе боль совсем странными способами — мог сильно удариться головой, к примеру, о косяк двери. Тогда я говорил, что, если он будет это делать, я буду причинять боль его игрушкам, и это, как ни странно, обыкновенно помогало. Он был их яростным палачом и таким же яростным защитником, и, когда я выкрал длинноухого зайца, Рома страшно расстроился, пришел драться и ругаться, но принял мои угрозы всерьез.