Они оба улыбнулись, но она улыбнулась печально, а затем снова взяла меня за руку.
— Сулим, мы очень хотим забрать тебя домой, — с неуверенностью и желанием она посмотрела на своего мужа.
— Спасибо, Амира Каримовна, Александр Владимирович.
— Нам просто нужно уладить некоторые формальности, — сказал он.
— Надеюсь, вы не передумаете. Меня уже возвращали.
— Почему? — он насторожился, и тогда я засмеялся, потому что взрослые любят звук детского смеха. Особенно те взрослые, которые ужасно хотят, чтобы в их доме появился ребенок.
— Потому что это непросто, — сказал я. — И вам будет непросто.
— Мы не боимся сложностей, — сказала она.
У нее были очень тонкие запястья, как у куклы, почти нереалистично тонкие, и часики самого маленького размера ходили туда-сюда, скользили при каждом движении.
Он кашлянул, и я посмотрел на него со всем вниманием.
— Вообще-то твой директор сказал, что тебя вернули, потому что ты воровал.
— Да, — сказал я. — Я ворую, когда чувствую, что мне одиноко.
Это их растрогало, и я отвел взгляд.
— Но я стараюсь стать лучше. Я не хочу спиться или стать бандитом. Я хочу получить образование и все такое.
Они посмотрели друг на друга и радостно, с каким-то облегчением улыбнулись снова. Беда людей образованных в том, что они превозносят интеллект и стремление к знаниям, возводя, в общем-то, аморальное (в том смысле, что не-моральное) качество на пьедестал великих добродетелей.
Становилось уже зябко: пронизывающий осенний ветер трепал красные клены, и по белому небу бежали серые облака.
— Кажется дождь собирается, — сказал он узнаваемой интонацией Пятачка из "Винни-Пуха".
Они ушли, но я знал, что они вернутся, может быть, даже через много дней. Но забрали меня довольно скоро, и по первому в том году снегу я шел между Амирой и Сашей в место, которое они предлагали назвать моим домом.
Амира и Саша никогда не просили называть их мамой и папой, потому что оба они считали это нелепым. Я знал причину изнутри, а потому никогда их так не называл.
Они привели меня в свой дом — старенькую квартирку неподалеку от метро "Сокол". На первом этаже дома располагался круглосуточный магазин, вывеска всегда ярко и уютно горела красным. Мы жили на третьем этаже, и я любил смотреть с балкона вниз: люди заходят в магазин и выходят, так совершался в моем представлении великий круговорот жизни.
В квартире Амиры и Саши было много-много книг: они не умещались на полках, громоздились на столах, лежали в коробках, стопками возвышались на полу. От книг было много пыли, а от пыли Амира все время чихала.
С нами жила собака Ирма, старенькая и вполне мирная фройляйн-ротвейлер. Она не слишком меня любила, животные в целом ко мне равнодушны. Кроме того, ей, наверное, казалось, что я был чужеродным элементом в этом пыльном, наполненным любовью доме.
Две стихии боролись в этой квартире — сухость многочисленных старых книг и влага мясистых зеленых цветов, стоявших всюду, где не было книг. Буйная зелень накатывала на бежевую бумажную простоту. Природа против цивилизации, воздух против духоты, жизнь против многочисленных мертвых людей, оставивших нам свои буквы.
Стоило мне переступить порог, и я сразу понял, какие здесь скрыты сокровища. Амира улыбнулась, глянув на меня, а Саша сказал:
— Считай это своей личной библиотекой. Тем более, что на библиотеку у нас тут все смахивает больше, чем на что-либо еще.
— Тут тесно, да, — сказала Амира. — Но зато ты скоро станешь очень ловким. Сейчас многие продают книги, но я никогда не продам книгу, ни одну из своих книг.
Мы протиснулись на кухню, окно было закрыто, и из-за многочисленных цветов и духоты, мне почудилось, что я в какой-то дальней, жаркой стране.
Амира принялась жарить мне яичницу с вареной картошкой, а Саша поставил чай. Они так волновались, а мне почему-то все казалось очень простым. С трудом, но они втиснули третью табуретку на маленькую кухню, а пламя газовой конфорки сверкало уютной, домашней синевой.
Добрые, немного надменные, очень оторванные от реальности — они мне нравились. Амира больше, чем Саша — намного больше — но они нравились мне и в целом.
Кроме того, мне еще никогда не готовили яичницу с картошкой.
— В предыдущей семье у меня были обязанности.
Они переглянулись.
— Я могу помогать, делать всякие вещи.
— Может быть, если захочешь, — ответил Саша и поставил передо мной щербатую чашку с переслащенным чаем.
Я хотел им понравиться. Милые, добрые, преподаватели в университете. Может быть, в те странные времена было престижнее оказаться спрятанным от конкурентов сыном какого-нибудь бизнесмена или криминального авторитета (а тогда нужна была мудрость, чтобы отличить одно от другого), но я знал, что есть где-то вечные ценности. Безусловно следует оговориться, что вечные ценности я видел в возможности прикоснуться к элитарным, недоступным мне прежде знаниям. Весьма похвально для ребенка моего возраста и социального положения.