Я вообще много о нем заботился, потому как он сразу показался мне достойным заботы, даже безо всякой практической цели. Странное, искаженное, безнадежно испорченное существо.
Как говорилось в комиксе "Мой друг Дамер", который Рома любил листать, "он был трагическим персонажем до того момента, когда решил убивать" или что-то вроде, обойдемся без точной цитаты, хотя она и к месту. Мне эта фраза нравилась, она отражала мое отношение к Роминым странностям.
Так или иначе, я всегда был к нему добрее, чем Рома был к самому себе, а потому Рома всегда оставался мне верен, даже когда мы друг с другом не соглашались.
В общем-то, думаю, эту максиму можно распространить и дальше. С Ромой я был искренним — всегда, он был моим первым настоящим другом, и добрая часть отпущенной мне человечности досталась ему. Однако я усвоил и чисто практическую деталь: к своим соратникам я всегда относился хоть чуточку добрее, чем они относились к себе сами. Я думаю, на этом строятся любые успешные культы или камерные политические формирования.
Рома, при всех недостатках, свойственных карте "Дурак" в системе Таро — недостатках абсолютного ноля — обладал и достоинствами: прежде всего развитой интуицией (согласно квадрату Пифагора из книжки для маленьких принцесс, помним об этом). Он хорошо понимал мир и людей, хотя не всегда мог сопоставить свои знания с наличной действительностью.
Он называл мою улыбку жадной, быстро понял, что мне нравится вертеть что-то в руках, и все время подсовывал мне какие-нибудь красивые вещи. Он легко улавливал мои перемены настроения, хотя рассмотреть их, за моим выспренным видом, бывало нелегко. Он знал, что настроение у меня меняется резко и умел, в какой-то степени, им управлять.
Как и все перфекти, воспитанные во внутренних мирах и с детства знакомые с энергией, Рома хорошо понимал природу зла, но формулировал ее точнее прочих.
Как-то мы сидели у широкой реки Оки, погрузив ноги в воду, и он сказал мне:
— Добро сильнее зла, потому что зло ранит того, кто его творит.
Я известен своей усеченной эмоциональной сферой, которую заменяю длинными философскими пассажами, Роме же все они были скучны, и он начинал говорить, что чувствует себя сонненько, стоило мне завести какой-то подобный разговор. Единственное, что его волновало по-настоящему сильно — проблема зла.
— Так, — сказал я. — Он был весьма близок к истине, однако что-то ускользало от него.
— Что?
— Если зло ранит, зачем тебе его творить? Зачем его творить, если добро сильнее зла?
— А, — Рома махнул на меня рукой, забрызгав меня водой. — Это же моя жертва. Зло и не должно быть выгоднее, чем добро. Иначе ты злой уже по какой-то причине.
Вот такой вот пафос самоотречения.
И, без передышки, он завел свою любимую шарманку, сказал мне:
— Твое убийство — ненастоящее убийство. Ты же не сам, руками, убивал. Наверное, оно не сильно очернило твою душу. По сути, это просто желание. Сильное желание.
Я повалился в мягкий песок, и мне в спину впились редкие, острые травинки.
— Я больше не могу это обсуждать.
— Ты как бы наполовину убийца. А мог бы ты по-настоящему убить человека?
— Да нет.
— Я думаю, ты мог бы.
— Ну, может, отравить или, в крайнем случае, задушить. Остальное противно. И то, если бы это прямо очень-очень было нужно. Я бы не стал убивать того парня своими руками.
— Зачем тогда ты носишь с собой нож?
— Чтобы никогда им не воспользоваться. А зачем ты носишь с собой презервативы?
— Ладно.
Он помолчал, потом сказал:
— А я бы ножом резал.
— В случае чего, я отдам тебе нож.
— У меня есть свой.
Мои шутки он понимал редко, но это непонимание само по себе было куда смешнее, чем мои шутки.
— Слушай, а у тебя были друзья? — спросил я.
— Ну да, — сказал Рома. — Но мне стало вдруг с ними очень скучно, и я перестал общаться. Вернее, у меня был один друг, Максик, а потом мне стало с ним скучно, и он мне писал письма, а я на них не отвечал, и когда он приехал, я его побил. Мне было ужасно скучно, и я хотел только спать. А потом он нашел себе другого друга. То есть, он и раньше с ним дружил, но теперь это стал его лучший друг. Теперь я обоих ненавижу. Кстати, они завтра приедут. На обед приедут, но обычно они остаются на ночь, потому что матери общаются.