А где-то там была война, кровавая война, страшная война, и ужасающая бедность, и серость многоэтажек, и разнузданные криминальные разборки — все что угодно, кроме нормальной жизни. Все совершенно в других цветах, хотя в реальном мире тоже наступило лето. Может, конечно, дело в цветокоррекции тогдашних телевизоров, но между этим раем в Подмосковье и адом за его пределами разверзалась непонятная мне до конца пропасть.
Я спросил Рому, интересует ли перфекти судьба их страны.
— Интересовала, — сказал Рома. — Ну, раньше. У нас был самый удивительный и самый первый эксперимент, все хотели построить по-настоящему хорошее общество и много для этого делали. А сейчас оно развалилось, и всем грустно. Но там, за океаном, другие перфекти тоже особенно не радуются, потому что теперь у них нет врага, и им скучно. Все во всем разочаровались. Мой дедушка много чего придумал для того, чтобы все было хорошо и справедливо. А теперь он умер.
Словно эти вещи были связаны: симпатическая магия — умер дедушка и страна умерла. Рому настигла тоска.
Я сказал:
— Так надо ведь что-то делать. Если конспирологические теории про заговор элит правда, значит нужно продолжать быть заговорщиками. Кто это сделает, кроме нас?
— Дедушка умер, — повторил Рома с печалью.
— Знаешь, лорд Байрон умер за свободу Греции.
— А он даже не грек, — сказал Рома. — Ты имеешь в виду, что надо бороться за страну, даже если ты сам живешь в красивом доме? А он умер в бою?
— Нет, — сказал я. — От лихорадки в Месолонгионе. Последними его словами были слова о Греции, которой он отдал все.
— Это было не очень полезно.
— В исламе намерение приравнивается к действию.
— А причем здесь ислам? Я уже вообще ничего не понимаю. Я думал, ты мусульманин, оказалось, что ты не мусульманин, а теперь снова мусульманин. Так ты мусульманин или нет?
— Нет, я просто люблю запутывать тебя.
Два принес нам чай, и я поблагодарил его, а Рома, помедлив, повторил за мной — теперь он почти всегда благодарил Один и Два. Я сам убирался в своей комнате, так как был приучен к этому у Амиры, но дом был большой, и почти целыми днями Один и Два что-нибудь чистили или чинили. Я рассказал Роме про отчуждение родовой сущности, и Рома сказал:
— Это еще более грустно.
Он вообще, как это свойственно богатым, легко грустил над всякой несправедливостью и так же легко забывал свою грусть.
К обеду приехали наши гости. Я ожидал их с любопытством, а Рома, примерно за полчаса до назначенного времени, пришел в какое-то возбужденное беспокойство.
Мне была интересна и механика — мы ждали их в саду, и я все думал, появятся ли они как-то необычно, однако все, что я услышал — тот самый треск разрывающейся ткани пространства, а затем они просто появились из воздуха — все вчетвером.
Две женщины и два удивительно похожих на своих матерей мальчика — не спутаешь, где чей сын. В этот момент я испытал легкую зависть — я ведь не знал, как выглядела мама. Был я похож на нее или нет? Никакого ответа, и даже никакой догадки. Не то чтобы я вел жизнь мамонтенка, который ищет маму, но я ощущал иногда жгучую потребность узнать, и эта потребность в чем-то походила на тоску.
Почему-то я думал, что все перфекти выглядят как ангелы. В Софинских это было — светловолосые, с правильными чертами лица. Они все немного походили на котов, но еще более — на ангелов. Было в их лицах что-то неземное, и что-то хищное тоже. Наши гости, представлялось мне, будут той же породы.
В самом деле — все четверо оказались так же неестественно красивы, но, в то же время, совсем по-другому. Офелия Леонидовна и ее сын Максим (или, как называл его Рома, Максик) оба казались хрупкими трагическими персонажами. Пресловутого лорда Байрона, Максим вполне мог бы сыграть. Зримое сходство не имело к этому никакого отношения, скорее имелось сходство умозрительное. От матери Максиму достались карие, влажно блестящие глаза, острый подбородок и длинный, прямой нос. Оба они обладали каким-то трагическим изломом бровей и тонкими, капризными губами. Анастасия Александровна и ее сын Серафим тоже отличались красотой, но другой: южной, теплой, тронутой солнцем и совершенно не трагической. Кажется, у них были греческие корни. В тот момент я начал что-то понимать, но еще долго стеснялся спросить кого-нибудь прямо.