— Развлечься.
— А как?
— Пытать друг друга?
— Нет, мы будем воровать, — сказал я. — В магазине. Найдем магазин, и я научу вас воровать.
Максим и Фима уставились на меня со смесью уважения и отвращения. А Рома сказал:
— Я этого от тебя не ожидал.
— За каждым Аполлоном скрывается Дионис, — сказал я. — Хотите научиться?
— Точно, — сказал Максим. — Ты ведь из детского дома. Прости за классовые предрассудки.
— Вообще-то, — сказал я. — Воровство у нас не то чтобы поощряется, но я достиг в нем небывалых высот. Вам повезло с учителем, и не стоит отказываться от такой возможности.
Они испытали некий диссонанс: моя речь казалась им вполне знакомой, я говорил как они, и даже еще более высокопарно. А затем я предложил им немного поворовать, и я знал, что, даже если они не захотят, все равно согласятся — хотя бы из свойственного всем мальчишкам во все времена понятия "понт".
Фима правда не хотел, боялся, я это видел, а вот Максим идеей загорелся. Московская элита.
Рома прошептал мне на ухо:
— Ты же у нас дома не воруешь?
— За кого ты меня принимаешь? — спросил я. — Разумеется, нет!
Моя эмоциональная отповедь была полуправдой. Скажу честно, у меня не самая легкая степень клептомании. Воровал я в своей жизни чрезвычайно много: из желания, из зависти, даже от скуки. Я воровал, когда не стоило воровать, а это, как известно, самый верный признак психического заболевания — неспособность сдержаться.
Я воровал даже в доме Софинских — не знаю, почему. Я воровал ложки, статуэтки, монетки, книжки — из желания, наверное, присвоить все это себе, я бы мог эти вещи даже съесть. Я мог бы съесть весь дом со всеми его обитателями, однако по невозможности это сделать я воровал. Вечером рассматривал свои трофеи, а следующим утром незаметно, и борясь с собой, клал их на место. Второе было даже сложнее, потому что психический драйв и ослепление отсутствовали, а вместо них приходили оцепенение и нежелание расставаться с вещью.
Но я в самом деле не хотел злоупотреблять гостеприимством и стремился свести вред, который обычно приношу, к минимуму.
Итак, было решено. Мы собирались отправиться во внешний мир. Рома сказал:
— Мой брат мне показывал, как разрезать ткань, так что это будет легко!
— Да не может быть, чтобы было легко, — сказал Фима. — Это же делают взрослые.
Рома как-то странно вздохнул и сказал:
— Мне никто никогда не верит.
Меня завораживало и немного печалило это его вечное несоответствие ситуации, словно он периодически погружался в воду, и звуки надводного мира, если и доносились до него, то очень искаженно. Рома вспомнал о чем-то своем и выпадал из реальности на некоторое время, а потом, несколько смущенно, в реальность возвращался.
Для того, чтобы вскрыть пространство, Роме понадобился нож. Андрей Николаевич делал все проще, а Ромино движение вышло грубоватым и нарочитым, таким, словно он стремился навредить воздуху. Сначала мне показалось, что это очередная Ромина игра и, судя по всему, Максим и Фима тоже так думали. Фима негромко сказал мне:
— Он патологический садист.
Затем, пока Рома нападал на ничто с ножом, изображая (изображая?) пикеризм, Фима и Максим принялись демонстрировать мне сцену на тему "знаешь, откуда у меня эти шрамы?".
Мне было продемонстрировано несколько весьма серьезных ранений, которые Фима и Максим не лечили с помощью материнской магии и доброго слова, потому что им было, как это говорилось у нас в детдоме, западло признаваться. Впрочем, думаю, Максим и Фима использовали простое и емкое наречие "стыдно". Но никакой стыд не мешал им демонстрировать достижения Ромы мне. На руках, на боку и даже на ноге у Фимы были мелкие шрамы и ожоги.
— Вас же двое, — сказал я.
— Да, — сказал Фима. — Но мы, честно говоря, не очень смелые.
Мне это показалось ужасно смешным — сам тон, которым Фима это сказал. У Фимы, при всех его недостатках вроде той же трусоватости, имелось отменное комическое чутье.
В тот момент и раздался треск ткани мироздания, затем я увидел растущий под лезвием ножа проем — сквозь него все было видно не очень хорошо, как сквозь неподходящие очки. Когда ткань режут взрослые, такого обычно не увидишь.
Рома метнулся в проем, а мы — вслед за ним. Мы вывалились у Оки, на пустынном берегу. Цвета с непривычки показались мне тускловатыми — может, дело было в обильной зелени мира Софинских, а может воздух был другим, или свет рассеивался по-иному.
Мы, довольные тем, что совершили нечто не очень правильное, как довольны подобными акциями бывают все мальчишки, двинулись вдоль берега. Рома вел нас в небольшой городок поблизости.
— А какой магазин мы обворуем? — спрашивал Фима. Он все время оглядывался, будто за нами следят, и делал это с тем же обаянием комичного нелепца.