Мы заплатили за пачку чипсов и вышли на улицу. Мой пиджак был нафарширован, тогда как остальные довольствовались малым, однако я сказал, что мы разделим добычу поровну.
— Как на празднике из фильмов! Где все переодеваются!
— Это Хеллоуин, Рома, — сказал Максим. — И это настоящий праздник, просто его празднуют на западе.
Рома не мог с этим согласиться.
— Не могут люди переодеваться, и все эти тыквы, это слишком смешно! Не может такого быть!
Я добился своей цели. Все трое пребывали в состоянии легкой эйфории и смеялись беспрерывно. Мы вернулись на край города, устроились во дворе недалеко от спуска к Оке, и разделили нашу добычу. Всем было ясно: краденное нельзя приносить домой, и мы принялись уничтожать улики, заедали карамельки шоколадками, а чипсы закусывали сахарными сигаретами, кои тогда считались изысканным лакомством. В конце концов, каждый создал во рту по Франкенштейну из разных жвачек, и говорили мы уже с трудом.
Максим и Фима расслабились, а Рома словно бы и не имел никаких агрессивных намерений по отношению к ним. Наконец, Фима расслабился настолько, чтобы достать из кармана весьма фривольные карты с голыми барышнями.
Я смотрел на них с любопытством, однако чувствовал себя и немного оскорбленным, в чутком мальчишечьем обществе это не осталось незамеченным.
— А ты чего? — спросил Рома. — Смотри, какие тетьки.
— По-моему, — сказал я. — Это вульгарщина.
— Не ожидал от воришки такой чопорности, — сказал Максим, а Фима принялся поглаживать изображенную на карточке женщину большим пальцем сверху вниз.
У меня в самом деле есть некая не очень ожидаемая при всех моих недостатках чопорность. Может, дело в том, что я всегда уделял большое внимание словам приходившего к нам в детский дом священника, а он все больше пытался отвадить старших от блуда, а не младших от воровства. Вообще-то церковная чопорность и пафос целомудрия это те добродетели, которые мне чем-то нравились, хотя бы скорее эстетически, чем морально. Пошлятину я никогда не любил.
— А почему мы не украли алкоголь? — спросил Максим.
— Бутылки негде спрятать. Да и я не пью.
— Правда? Я думал, ты уличный.
— Детдомовский. Но вообще-то у нас не все пьют. Я как раз насмотрелся на тех, кто пьет.
— Все лучше, чем глотать минералы, — сказал Максим, но тут, как часто бывало с перфекти, я не мог понять контекста.
— Пить хочется, в смысле не выпить, а просто пить, — сказал Фима. Все раскрепостились, болтать стало весело и приятно, однако пришло время возвращаться домой. Свет стал более рассеянным, еще не темнело, но все же стоило озаботиться долгой дорогой.
Далее случился неприятный, в моем понимании, эпизод, который тем временем, благодаря гармонии, которую приносит с собой жизнь, вышел приятным для Ромы. До нас, как это говорится, докопались ребята постарше (а внешний вид мы имели такой, что я предыдущей своей итерации тоже бы до нас докопался). А те ребята, возможно, были почти святыми — наш щегольской вид, мало кто выдержал бы даже в наукограде.
Завязалась драка, в которой мы бы скорее всего проиграли, если бы Рома не порезал своему противнику лицо ножом. Замешательства было достаточно для того, чтобы Рома успел вырваться и заорать, что призовет сейчас на помощь самого сатану. Я глубоко не одобрял заигрывания с сатанизмом, однако Рома, по-видимому, так преисполнился вдохновения, что стая галок (а галок в этом городе всегда был такой же избыток, как и кандидатов наук) взметнулась вверх и устроила вокруг него водоворот.
Ребята опешили, уж больно эффектно все вышло, а Рома стал слизывать с ножа кровь, и это тоже вышло очень эффектно, хотя и было совершенно для него буднично.
Жуткий спектакль отвлек моего противника, больше похожего на дикого кабана, чем на человеческого подростка, и я вскочил, схватил брошенную врагами на скамейке двухлитровую бутылку "Фанты", и мы вчетвером рванули к реке на всех парах (заигравшегося Рому мне, конечно, пришлось тащить за собой силком).
Мы бежали и бежали, пока не поняли, что нас никто не преследует, тогда повалились у берега и стали хохотать куда громче, чем после акта бессмысленного воровства.
Наконец, мы поднялись, отряхнулись от песка и, передавая друг другу бутылку со сладкой, как амброзия, "Фантой", в эту минуту неповторимой, побрели домой.
— Это была темная магия? — спросил я, когда мы совсем уже отсмеялись, с ностальгией вспоминая Ромин номер, закончившийся, дай Бог, пятнадцать минут тому назад.
— Да нет, Сулим, — сказал Фима. — Какая же это темная магия, просто птиц призвал, разве от этого был кому-то вред?
— Тогда что за фигня про сатану? — сказал я с некоторым раздражением.