Имелся и очень особый род рукописей. Их я мечтал прочитать больше всего, но они были защищены каким-то хитроумным ритуалом, и, если я протягивал руку к замку, моя рука обмякала и переставала работать. Я пока не придумал, как вскрыть замок, когда руки у тебя не работают, оттого знакомство было затруднено.
Те рукописи, что интересовали меня особенно, никогда не должны были выйти. Мария сказала, что в их авторы либо предлагали устройство мира, которое абсолютно не устраивало совершенных, либо близко подбирались к загадке их существования, либо (а это, на мой взгляд, самая интересная категория) опровергали собственное наследие, отказывались от убеждений, с помощью которых перфекти хотели конструировать человеческую цивилизацию.
Я предполагал, что это рукописи знакомых мне людей, может быть, сильно на меня повлиявших. Да что там я, эти люди влияли на миллионы. И, увидь их отповеди свет, совершенно все могло измениться. Это зачаровывало меня, но Мария считала данные работы недетским материалом.
Что там могло быть? Ницше воскрешает Бога? Маркс поет оду большому капиталу? Кьеркегор признается в любви к гедонизму? Генон критикует традицию и провозглашает ценность прогресса, предпочитает количество в ущерб качеству, или жалеет, что принял ислам?
Впрочем, скорее всего, речь шла о политических программных текстах, и моя страсть к бессмысленной философии не была бы удовлетворена. Так или иначе, ценнейший ящик оставался закрыт от меня, и что-то с этим сделать я мог лишь начав учиться контролю над энергией.
Крупный капитал всегда так или иначе был аффилирован с перфекти, чаще всего они стояли за ширмой, но в некотором случае являлись и официальными владельцами заводов, газет, пароходов, во всяком случае, так утверждал Андрей Николаевич.
— Или, — говорила Мария. — В странах, где крупный капитал не имеет такой власти, то есть, в более вертикально организованных обществах, перфекти имели связь с верхушкой государственной власти. Это могли быть дружеские связи, но, к примеру, некоторые абсолютно темные захватывали разум нужных им людей и использовали их, как кукол.
Мир перфекти никогда не был монолитным, они воевали друг с другом, грабили друг друга, препятствовали и способствовали распространению каких-либо идей. Эта теория заговора мне ужасно нравилась: здесь, в поместье Софинских, хранятся рукописи, которые не увидели свет, потому что перфекти не хотели этого. Но и в каждой мало-мальски влиятельной семье в каждой мало-мальски влиятельной стране существовали такие же хранилища — сколько же осталось на обочине истории? И насколько иным, даже не столь важно, лучше или хуже, мог бы быть мир. Перфекти всегда преувеличивали свою значимость, однако некоторое влияние они имели — на протяжении классической истории, во всяком случае.
А вот постгутенберговский мир, мир настоящего, контролировать гораздо сложнее. В окончательно оформленном виде мы его еще не видели. Может, увидим. Впрочем, не я, не я, хотя у меня была пара отличных идей.
И как бы обрадовались люди, узнав, что все редуцируется к кучке волшебных богачей. Это ведь куда проще, куда приятней, чем бороться с самим духом времени, как это делал Генон. Впрочем, если судьбы царств определяют принцы, то судьбы принцев определяют боги (слегка перефразируем известное высказывание), а значит именно над нами довлеет пресловутый, непостигаемый и непобедимый цайтгайст.
Сулим, Сулим, тебя не исправить. Да и ничего уже не исправить. Теперь, когда я забрал у вас и у себя некоторое время жизни на беспочвенные рассуждения в моем несколько публицистическом стиле, следует снова обратиться к той веселой мальчишеской ночи, когда дух времени волновал меня куда меньше, чем сегодня.
Мы могли сесть на диван, но мы сели на пушистый ковер. Рома совершил типичный ночной грех — он принес с кухни колбасную нарезку, сыры с плесенью и какие-то, случайным образом схваченные, пирожные. Все это мы запивали простой водой, так как Рома боялся проносить в библиотеку чайник. Но так было, кажется, даже вкуснее.
Мне казалось кощунственным, а потом приятным, потреблять в этой вековой библиотеке предложенную мне праздничную еду. Здесь стоило разве что курить сигареты, запивая их крепким кофе в ожидании сердечного приступа в сорок пять.
Максим и Фима передавали друг другу фонарик. Они явно немного сомневались в своем решении сюда прийти. Но, в конце концов, Максим сказал:
— Ты хорошо на него влияешь.
— Он же мой лучший друг, — сказал я.
Рома отвлекся от рассматривания кремовых розочек и посмотрел на меня сияющими глазами.