Максим засмеялся. Позже он станет фанатом Джорджа Карлина. Для меня его юмор грубоват, кроме того, я уважительно отношусь к религии и в некотором смысле традиционалист. Из смешного и грустного одновременно мне ближе концепция инфернального остатка Генона.
Впрочем, спорить с чужими вкусами не стану — мистер Карлин умный, хоть и грубый человек, а его избыточный юмор очень подходит Максиму. В ту ночь Максим невольно воспроизвел нечто схожее с одним из самых уморительных и печальных карлиновских монологов о самоубийцах.
— Удивительно, — продолжал Максим. — Ему попался этот пакет, и он подумал: самое то! Празднично, ярко, и рисунок скроет мое раздувшееся лицо.
Я думаю, до той ночи он ни с кем особенно подробно о смерти отца не говорил. Я могу быть хорошим слушателем.
— Кроме того, если меня найдет мой сын, яркий и симпатичный пакет скрасит слегка ту ужасную травму, которую я ему нанесу.
— И правда, — сказал я. — Скрасил?
— Не знаю, но раз я могу об этом пошутить, наверное да. Ты шутишь на тему того, что ты сирота?
— Да ладно, у меня всего на одного родителя меньше, чем у тебя, делов-то.
Максим засмеялся, отчего-то смех, даже искренний, не делал его менее трагическим персонажем. Настоящий байронический герой должен смеяться с горечью на губах.
— Ты, наверное, психопат. Фима не может так спокойно меня слушать, он начинает меня утешать.
— А тебе это нужно?
— Нет. Наверное, я тоже немного того. Можно основать клуб психопатов. Ты, я и больной Рома.
Эпитет "больной" очень хорошо подходил Роме, думаю, он бы ему обрадовался, как радовался всему, что делало меня пугающим.
— И куда ты без своего друга?
— Может быть приглашенным гостем.
— Выпишем ему временный пропуск.
Мы еще немного покачались молча, и цепочки поскрипывали, и я думал: какая же тайна скрывается здесь — на пустых, третьих качелях качался когда-то брат Ромы.
— Как звали брата Ромы? — сказал я, чтоб не спросить ничего предосудительного. Я уже знал ответ, но начать разговор следовало именно с этого.
— Олег.
И какое простое имя для тайны. Максим заговорил сам, как я и надеялся.
— У него была травма головы. Он упал с дерева. Это случилось в школе. Я сам не видел школу, но я знаю, что он упал с огромного старого дуба. Его череп почти раскололся напополам. Его кое-как собрали, энергией, конечно. Теперь у него на полголовы золотой шрам. Красивый такой. В общем, он от падения, в смысле от травмы, сошел с ума. Вернулся не таким, знаешь. Как в "Кладбище домашних животных". Хотя он, наверное, скорее Зельда, чем Гейдж. Жуткий парень, он нас с Фимой всегда пугал, но теперь его нет, и нас пугает Рома. Рома раньше был нормальным, я с ним дружил.
— Он из-за брата таким стал?
— Я не знаю. Наверное. Там какая-то сложная история, Олега же выгнали из дома. Я не знаю, где он теперь. Говорят, тусуется с сапиенсами. Наверное, потому что он стал тупой.
— Сильное заявление про сапиенсов.
Максим не особенно меня слушал — из него слушатель так себе.
— Язык все время высовывал, вот так.
Максим склонил голову набок и показал мне язык, он стал чуточку похож на висельника, и разговор причудливо закольцевался.
— Ладно, — сказал я. — Пойду все-таки спать. Ты идешь?
— Неа. Я еще посижу.
Я вернулся в комнату, и на этот раз заснуть мне удалось почти сразу. Но меня снова посетил известный враг моего сна, Рома. На этот раз он не использовал подушку для того, чтобы меня разбудить, достаточно было довольно болезненного тычка в бок. Я ткнул его в ответ.
— Это называется симметричный ответ.
— Извини, — зашептал Рома и сел на край моей кровати. — Знаешь, что я понял про пророчество?
— Я узнаю об этом утром.
Он снова ткнул меня, на этот раз мягче.
— Так, ладно, я узнаю сейчас.
— У тебя ближневосточные глаза. И кожа белая, как снег.
— Постараюсь избегать яблок. Спокойной ночи.
— Нет, ты не белоснежка. Ты оболочка для зла.
— Спокойной ночи, Рома.
— Это было бы так круто.
— Это не имеет смысла, слова умирающих людей вообще редко имеют смысл: мозг страдает от недостатка кислорода и продуцирует странные образы. Это как сны.
— Не будь таким циником, у всех должна быть мечта. Я мечтаю о конце света!
— Мечта Мартина Лютера Кинга выглядела куда симпатичнее.
— А можно я не буду уходить?
Я не стал спрашивать, почему Рома не хочет уходить — я думаю, в таких случаях этому вопросу нужно дать настояться. Кровать была большая, и мы легко могли разместиться на ней, даже не касаясь друг друга локтями.
— Запрыгивай. Только обещай спать и не шуметь.
Я не узнал, выполнил ли Рома свое обещание, так как едва договорив эту фразу, заснул так крепко, как еще никогда прежде.