Глава 6. Грустные уголки глаз
Гибель большого количества людей одновременно образует то самое пространство, в котором живут перфекти. Пространство выделяет так много энергии, что раздваивается, разделяется. Любители привнести науку в совершенство магии полагают, что, может быть, наша Вселенная была создана именно благодаря массовой гибели людей в какой-то другой Вселенной, и является таким же пространственным карманом. Теория интересная, ее даже можно украсить, придав ей так любимый мною религиозный оттенок. Я люблю науку, но всегда буду на стороне апофатического богословия.
Пространственные карманы это жестоко, но удобно. Теперь, в относительно травоядные времена, совершенные столкнулись с некоторым жилищным кризисом. Многие проживали в родовых гнездах, полученным благодаря жестокости предков, а официальное "двоение пространства" под которым кокетливо укрывался страшный смысл самого процесса было запрещено.
Но, например, свой новый дом молодая семья могла основать на месте крушения самолета.
Гибель большого количества людей это выброс энергии и ужаса, который заставляет искажаться самого пространство. И это большая тайна. В детстве я иногда представлял, как лечу в самолете, и самолет падает. Иногда это мне даже снилось. Безусловно, страшно, мне не слишком хочется умирать, неизбежность этого меня даже задевает, дескать, как же я могу просто закончить свое земное существование, да еще безвозвратно. Эмоция, если преодолеть естественный страх, близка в обиде. Как же так, я оставлен за бортом, а другие продолжат плаванье на этом великолепном лайнере, идущем по бурному океану смерти. Там будут танцы, свет, звон бокалов, крупные сделки, нежные поцелуи, и так далее, и тому подобное. Но — уже без меня.
Умереть в некоей массовой катастрофе не так обидно, во всяком случае, за борт вы полетите все. Лучше всего, на мой взгляд, сгинуть в апокалипсисе: сам лайнер утонет вместе со всеми нами, и бурные воды смерти схлопнутся над головами у всех.
Однажды так и будет — Вселенная остынет и, в случае, если протоны все-таки распадаются, не останется ничего.
Океан пустоты, где не будет места энергии, не будет совершенно никакого действия.
Но вернемся к смерти попроще. То, что меня всегда расстраивало: увиденное в падающем самолете в последний момент может меня удивить. Вдруг пассажиры будут вести себя вовсе не так, как я ожидаю. Например, неожиданный поворот: никто не плачет, не кричит, никого не тошнит. Все, например, прощаются, или слушают музыку, если им не с кем попрощаться, и ведут себя крайне прилично. Удивительное величие человеческой натуры, проявившееся в этой экстремальной ситуации, а может просто ступор. И все не так, как ты ожидал. Но ты этого уже никогда никому не расскажешь.
Хотя Рома слушал много записей черных ящиков, и последние слова пилотов, в основном, непечатные выражения, сказанные на разных языках, людьми разных культур, солидарными в одном.
Впрочем, пожалуй, мне стоит смириться с тем, что я уйду один, и лучше бы мне и дальше предаваться воспоминаниям, пока я все еще могу это делать.
То лето. Тем летом случилось многое из того, что определило всю мою последующую жизнь. Фима и Максим приезжали вместе со своими матерями еще пару раз, и мы отлично поладили, хотя однажды мне пришлось оттаскивать Рому от Фимы, когда Рома взбесился в саду среди роз (хороший образ).
Максиму я чем-то нравился, он был со мной откровенным, Фима же держался чуть настороженнее, и как-то раз, когда мы искупались в Оке и лежали на песке, я сказал ему:
— Слушай, мне кажется, я для тебя меньший друг, чем ты для меня.
Я очень быстро и легко обгораю (к сожалению, устойчивая к солнцу кожа не передалась мне от моих южных предков), так что я лежал в тени, Фима же загорал хорошо и валялся прямо на ярком солнце. Мы лежали рядом, но между нами была граница — яркий свет и мягкая, темная тень. Это тоже хороший образ, в кино этот кадр подали бы несколько сверху, чтобы видно было, как сильно разделяются свет и тень: наши владения.
Фима смотрел на небо в солнечных очках, дорогих, их он привез из Франции или, как он любил говорить, из французского дьютика. Фирма была какая-то броская, из тех, что любят подделывать на Черкизовском рынке, однако сейчас я запамятовал, какая именно. А ведь увиденное раз — запоминается навсегда. Однажды я смогу выудить это из своей памяти.
Фима сказал:
— Да нет, ты мой друг, еще как!
Все конфликты он стремился сглаживать.
— Нет, давай поговорим честно. Я тебе не нравлюсь. Чем?
Он промычал что-то невразумительное. Я знал, что он мягкий человек, а значит на него нужно было давить.