Вернув себе свой коржик я вылез из-под стола. Тетя Настя сказала:
— Славный будет праздник, хорошо, что вы будете проводить его у себя. Наконец-то День Чистоты со вкусом.
— День Чистоты? — спросил я.
— Да, праздник свободы, — сказала Мария. — И независимости от мировой истории.
Глупый праздник, а главное — претенциозный без меры.
— Будет красивый салют, — сказала тетя Настя своим звонким, приятным голосом.
— Познакомишься еще с несколькими ребятами из Москвы. Будут Гончаровы и Курганцевы. У Курганцевых младший сын идет в школу в этом году, а у Гончаровых сын и дочка.
Я все, конечно, сопоставил — о Гончаровых говорил и Фима. Сын и краденая дочка.
— Все, бегите приводить себя в порядок, — сказала Мария, заклеивая щеку Ромы пластырем. Рома схватил свою маску и побежал, предлагая мне игру. Я, недолго думая, согласился. Фима и Максим давно уже ушли переодеваться.
Рома, конечно, взбежал по лестнице и уперся в свою дверь раньше меня, хоть его комната и находилась дальше.
— Я победил! Победил!
— Не сомневался в этом, — сказал я, пытаясь отдышаться. — Что за праздник?
— Ну, они празднуют, что перестали заниматься всякими историческими проектами, большими нарративами или что-то там.
— Ужасно такое праздновать, когда люди от голода страдают.
— Ты не очень чувственный человек, я тебе не поверю.
— Ну и не голосуй за меня на выборах, я обойдусь.
Мы разошлись, чтобы переодеться, и минут через десять Рома принес мне маску.
— Ее надо очистить.
— Нужен укус, сода и терпение, — сказал я. — Готов?
— Готов! Знаешь, зачем я буду ее очищать?
— Зачем?
— Я на празднике принесу кого-нибудь в жертву.
— Не стоит, — сказал я. — А то с кем я буду сидеть за партой, когда тебя посадят.
Он радостно улыбнулся, потом плюхнулся на кровать.
— Знаешь, что? — сказал я. — Давай-ка лучше ты ее разрисуешь.
— Зачем?
— Потому что я думаю, что у тебя получится. Мне кажется, ты творческий.
— Да я же только книжки читаю и кино смотрю.
— Творческие люди часто прячутся от реальности. Попробуй. Я уверен, что тебе понравится. Нарисуй себе такую маску, как для маньяка из фильма ужасов, каким ты хотел бы стать.
— Ого.
— Антонен Арто, который создал концепцию театра жестокости — театра, основанного на катарсисе через достижение экстремальных состояний, на деградации слова и языке тела, был глубоко болен. В детстве он переболел менингитом, и у него появилось нервное расстройство, его преследовали страшные головные боли. Знаешь, кто посоветовал ему заняться литературной деятельностью, а потом познакомил его с театральным режиссером, известным авангардистом?
— Его мама?
— Его психиатр, доктор Тулуз.
— Ого.
— Я думаю, это обязанность любого хорошего психиатра.
— Ты такой маленький любитель книг из серии ЖЗЛ.
— Про Арто, кажется, никогда не выходила такая книга, но я понял тебя. Я думаю, у тебя получится очень красиво.
— Правда?
— Абсолютная правда.
— И ты веришь в меня?
— Верю. Я хочу увидеть, что ты нарисуешь. Сделай это для меня.
Рома некоторое время молчал и крутил в руках свою маску. Затем он спросил:
— И что ты за это попросишь? За свою веру в меня и все такое.
— Обещай сделать для меня все, — сказал я.
— Хорошо! — ответил он.
— Я шучу, — сказал я. — Это же просто творчество, и я просто хочу посмотреть.
— Знаешь, раньше я все время играл в одиночестве или со всякими сущностями, — сказал Рома и убежал к себе.
Со всякими сущностями.
Ну надо же.
Мы проводили Фиму и Максима. Я всегда с интересом наблюдал за взаимодействиями ребят с их матерями. За спокойным, потаенно нежным отношением Марии к Роме, за ласковой, но отчужденной манерой тети Офы или очаровательной строгостью тети Насти. Священная тайна материнской любви, она всякий раз воссоздается заново, перерождается в каждой матери, и в то же время она вечна.
Я ведь даже не знал, успела ли мама осознать, что я появился на свет. Она дала мне имя, может, она знала, что это и все, что она успеет мне дать.
В такие минуты я, может быть, немного скучал по Амире, доброй и ласковой именно ко мне. Впрочем, у меня нет долговременных чувств, кроме чувства собственного величия, разумеется.
Ребята уехали, а Рома весь вечер разрисовывал маску, и получилось в самом деле просто отлично: там, где должен был быть рот, появились синие губы и розовые клыки, а щелки для глаз обросли похожими на паучьи лапки ресницами, и круглый румянец придавал маске почти языческое очарование.