Я сказал:
— Ар-брют.
— Это хорошо?
— Искусство маргиналов и сумасшедших. Но я в восторге. Я чувствую себя как человек, который впервые открыл это явление.
— Тебе нравится?
— Безумно, — сказал я и прижал маску к лицу. Она была очень холодной, будто бы совсем не нагревалась от тепла рук.
— А правда круто, — сказал Рома.
Дни потекли сами собой, такие же веселые и спокойные. Праздника я ждал — интересно было увидеть тех, с кем мне предстоит учиться четыре года. Кроме того, новая дочка Гончаровых была полукровкой, как и я. Еще один трофейный ребенок.
К празднику дом украсили, мы с Ромой помогали Один и Два, хотя Мария считала, что это блажь. Она же занималась созиданием всяких мелочей и кулинарией. К празднику дом выглядел, как декорации для фильма о роскошной жизни богатых и праздных людей. Справедливо, ведь таковыми и являлись его обитатели.
Прибывавших гостей нам не представляли, хотя изредка Рома давал комментарии мне на ухо. Зато меня представляли всем. Андрей Николаевич мной явно гордился. Взрослых было, может, чуть больше двадцати — все приятные Софинским московские перфекти (из тех, кто однозначно на светлой энергии). Можно было предположить, что существуют неприятные Софинским московские перфекти, но вряд ли, подумал я, их намного больше. Маленькое общество.
Кроме нас с Ромой, Фимы и Максима на праздник прибыли трое детей нашего возраста. С малышами мы общаться не хотели, а подростки не хотели общаться с нами (к Вике, кстати говоря, приехал смазливый ухажер). Так или иначе, в глаза мне бросилось небольшое количество цветов жизни на этой роскошной клумбе.
По поводу новоприбывших: Илья Курганцев соответствовал моим представлениям об элите, это был строгий мальчика с большим носом и огромными зелеными глазами. Он чем-то походил на Октавиана Августа, каковым его чеканили на монетах. С ним были старший (игнорировавший нас) и младший (нам неинтересный) братья. Илья подошел к нам и вежливо поздоровался.
Стас Гончаров, напротив, моим представлениям об элите совершенно не соответствовал — с пластырем на носу, ужасно громкий, с кривозубой улыбкой, широкой, как у обезьянки, он производил впечатление скорее мартышки, чем мальчишки.
Нам он сказал:
— Ну привет, сучары.
Отличное начало, правда? Став старше и опытнее, я осознал, что элита — это не только манеры (даже не столько манеры), сколько готовность умереть за свои идеалы и цели. И вот этого у Стаса всегда было в достатке. Впрочем, его идеалом того времени являлась недостижимая мечта об оральном сексе с девушкой месяца из русского "Плейбоя" — то лето как раз было датой выхода журнала на российский рынок. Стас обожал смотреть кассеты с записями американского стендапа — наиболее ценил самых пошлых и грязных его представителей. Это увлечение он в будущем и разделит с Максимом — единственное общее место у маниакального Стаса и депрессивного Максима, это любовь к разного рода клоунам. Вместе они составили бы одного почти нормального маниакально-депрессивного человека. А по-отдельности они были саморазрушительным нытиком и себялюбивым идиотом.
Наибольший интерес у меня вызвала Лида Гришина, новая дочка Гончаровых. Хрупкая, маленького роста, девочка с печально опущенными уголками карих, оленьих глаз, с чуть припухшим личиком и маленькими кукольными губами. Она не была красива в классическом смысле, что для перфекти скорее исключение. Но, пожалуй, за всю жизнь я не встретил никого привлекательнее, в том числе и потому, что ее хрупкая, чуточку несуразная внешность контрастировала со внутренней силой, которая в ней имелась, и которая становилась очевидна сразу.
Лида смотрела на меня почти неотрывно. Она призывала поговорить, обсудить нашу общую судьбу — призывала без слов.
Рома прошептал мне:
— Я вырыл могилу для Максика в лесу.
Я сказал:
— Умоляю тебя, дай Максику еще немного драгоценного времени на этой неспокойной Земле.
— Внутри земли. Максик будет мертв еще до полуночи, победи мое слово.
— Помяни.
— Я случайно оговорился.
Мы всемером болтали за домом. Илья сказал, что он, вероятно, будет старостой. Я сказал, что тоже хочу, и реакция Ильи мне понравилась.
— Хорошо, тогда пускай назначат того, кто будет лучше учиться и ладить с коллективом.
Он говорил спокойно, и всегда хотел казаться чуть взрослее. Стас же то и дело хохотал, а однажды яблоко с дерева свалилось прямо ему в руку. Он называл это фейским везением.
— Я дар для своей мамочки, — сказал он безо всякого стыда, который от такой фразы мог бы (должен бы!) испытать мальчишка его возраста. — Я у них очень долго не получался, а когда получился, то явно не просто так. Мама всю беременность пила эликсиры удачи. Я просто дико везучий, так что, вот увидите, в следующем году мне отсосет королева красоты.