Сцена выходила очень комичная. Я отобрал у Ромы лопату.
— Все, хватит, если он этого хочет, это не убийство, а эвтаназия.
Рома помолчал, потом сказал:
— И правда. Эвтаназию я не поддерживаю, потому что я поддерживаю мучения. Это уже не злодейство.
Пока Рома так рассуждал, Фима с Ильей помогали Максиму выбраться. Нос мой перестал кровить, но его все еще немного пекло. Я пощупал его — нет, не сломан. Стас же о своей вспышке ярости будто позабыл, и весь оставшийся вечер болтал со мной, как ни в чем не бывало.
В полночь разразился салют. Волшебный салют — Андрей Николаевич стоял и дирижировал огнями, словно рисовал и выписывал буквы на холсте, которым стало звездное небо. Цвета менялись и формы искривлялись, буквы превращались в цветы, а цветы в зверей. Мы, даже те, кто вырос с осознанием, что такое возможно, смотрели с удивлением и почти с ужасом.
Но с Лидой я в этот момент чувствовал особенное родство. Ее маленькое лицо было освещено десятками цветов, а глаза влажно и темно блестели. Огни на небе не гремели, только легонько шипели, изменяясь, а оттого разговаривать было бы не сложно, просто никто не решался заговорить.
А я думал: до чего бессмысленно расходуется этими глупенькими богачами настоящее волшебство — в день свободы от самих себя.
В конце концов Стас сказал:
— Заходит как-то мужик к агенту по поиску талантов. Здравствуйте, говорит, у меня есть номер, который вам точно понравится. Разрешите мне показать вам его. Агент нехотя согласился, мужчина позвал на сцену свою жену, дочь, сына и маленькую собачку. Заиграла музыка, и мужчина начал раздеваться...
Далее нас ждала порция отборнейшей грязи: инцест, зоофилия, некрофилия, а также обилие человеческих выделений всяческого толка — все это творило это веселое семейство на сцене.
Рома смотрел на Стаса огромными, восторженными глазами. Ему все понравилось.
— И вот, музыка затихла. Члены семьи, едва живые, покрытые дерьмом, кровью и спермой, поднялись и поклонились. Агент сказал: да, интересно, конечно, и как же называется ваш номер?
— И как же? — спросил Рома. — Как же назывался этот прекрасный номер?
— Аристократы!
И Стас поклонился.
Нас всех, даже Лиду, разобрал ужасный смех, а в небе расцвели достаточно реалистичные белые лилии — символ французской монархии. Которым, впрочем, клеймили также государственных преступников.
Глава 7. Демографическая пропасть
Психология и история — две науки, наиболее точно показывающие суть человечества. История, если хотите, это просто занимательные примеры психологии отдельных людей, небольших группировок, больших толп и целых народов. С другой вся жизнь человека, функционирующего по законам, открытым психологией, так или иначе становится историей, вливаясь во всемирный Океан. История это психология плюс время. В этом смысле, мне глубоко симпатичны обе эти науки, и все гуманитарные изыски, которым нынче учат в университетах, я считаю производными одной из них или обеих вместе.
Историю и психологию можно сочетать по-разному. Например, можно взять советскую деятельностную психологию, и рассматривать историю, как деятельность нашего активного, но не всегда совершенного творческого начала. Можно рассмотреть мир и как собрание архетипов, плавающих в бассейне бессознательного, или использовать еще какую-нибудь из бесчисленных линз, предложенных нам двадцатым веком.
Но для истории перфекти наиболее подходит динамическая психология, она же глубинная, со всеми этими фрейдистскими мотивами, столкновениями и тектоническими сдвигами огромных пластов бессознательного. Случись мне писать такую работу, я обратился бы к хитросплетениям семейных связей, детскому опыту и, конечно, к тому супу, который круглосуточно варится в наших головах, извергая мысли, как пузырьки. В конце концов магия (энергия, или как угодно) тоже приходит оттуда, из бессознательного. Может быть, такая ассоциация родилась у меня еще тем летом, из-за липкой, в немалой степени фрейдистской липкостью, атмосферы дома Софинских и Роминой головы, до макушки наполненной психопатологией. Вырождающиеся семьи, скелеты в шкафу, и, конечно, — бескрайний бассейн бессознательных страхов, желаний и стремлений к двум вещам, одна из которых — смерть.
Фрейд забавно это объяснял — все живое, пришедшее из пустоты, стремится в какой-то степени вернуться к неживой природе, к большинству, так сказать. Органика сама по себе — отклонение от нормы. Органика в идеальном смысле — это Рома. Наше с ним лето подошло к концу, и я все думал, возьмет ли он свою липкую, странную атмосферу в школу. Говорить с ним, будто слушать, как кто-то часами рассказывает о своих снах: по-большей части он нес чепуху, которая не имела никакого значения, но иногда Рома достигал реальности, и тогда его уколы были довольно точны.