Я знал, что живем мы небогато — Саша таксовал по вечерам и старался найти подработку на выходные, а мы с Амирой пекли пирожки на продажу — шел девяносто пятый год, а Амира с Сашей были людьми честными, так что денег у них, конечно, не было.
Началась война, и Амира сильно переживала — она была чеченкой, вполне, впрочем, секуляризированной, с началом войны, она разругалась с родней, и это ее очень ранило. Несколько раз мы заводили разговор о моей маме, но я в самом деле ничего о ней не знал, кроме того, что она умерла — у нее ведь даже не было документов. Большая неудача для начала восьмидесятых и большая редкость, между прочим.
По вечерам, когда мы пекли пирожки и всякое съестное, на продажу, Амира рассказывала мне о том, как забили ножками от скамей Тиберия Гракха в славном и вечном городе Риме, о том, как видел справедливость Цицерон, о том, как ежедневно странствует по небу Уту-Шамаш, и о том, как Гильгамеш искал бессмертия, а нашел только память. Каждый день она выбирала тему, и делала так, чтобы мне не было скучно. Сначала я слушал ее, как слушают радио — наслаждался тем, что у нее славный голос, и только кое-что запоминал, чтобы понравиться учителям.
До некоторого важного момента. Одна из самых забавных вещей в людях — причудливые моменты их формирования. Мы с Амирой смотрели телевизор глубокой ночью, потому что оба привыкли почти не спать. Саша храпел на кровати позади, а мы сидели на диване, тесно зажатые между двумя самодельными книжными шкафами. По телевизору показывали вторую, кажется, часть "Омена".
Амира прижимала пальцы ко рту — рудимент детской привычки грызть ногти, ко мне шел едва уловимый, узнаваемо-озоновый запах ее духов, не выветрившихся еще после долго-долго дня. Этот запах ассоциировался у меня с мамой, которая могла бы у меня быть. Или с мамой, которая уже у меня была.
Я смотрел в телевизор, а иногда на Амирино нервное, то серебристое, то красное в отсветах экрана лицо. Вдруг я спросил:
— А почему Антихрист должен быть сыном посла?
Амира нервно хихикнула.
— Саша говорил, что вообще-то под Антихристом подразумевали Нерона, так что он всегда был политиком — это подразумевалось.
Я слово в слово повторил то, что Саша когда-то мне говорил:
— Христианство находилось в оппозиции к государству в первые века своего существования.
— Да-да-да, до всяких симфоний и катехонов. Соблазн для эллинов, безумие для иудеев.
Это, кажется, было из какого-то послания святого Павла. В детский дом часто приходил священник, и я любил, когда нас водили в церковь — это стали делать очень активно уже к девяностому году.
Я очень любил нашего священника — он хорошо говорил и обладал большой властью.
Амира вздрогнула, хотя на экране не происходило ничего страшного. Бледный, как я, мальчик, стоял навытяжку в кадетской форме.
— Но я все равно не понимаю. Разве ему не надо просто щелкнуть пальцами, чтобы наступил конец света?
— Нет, конечно. В «Откровении» Иоанна Богослова прямо говорится, что Антихрист будет вести за собой людей, что он многих соблазнит. Поэтому каждого более или менее влиятельного государственного деятеля так хоть раз именовали — Ивана Грозного, Петра Первого, Владимира Ильича Ленина, Сталина.
О Ленине она всегда говорила исключительно так — по имени и по отчеству.
— Иоанн писал «Откровение» в ссылке, на острове Патмос. Неудивительно, что оно вышло таким политически ангажированным, — добавила Амира.
Бледный, как я, мальчик тем временем рос в богатстве и получал прекрасное образование. Форма ему очень-очень шла.
Вдруг Амира сказала:
— Но у меня есть еще одно соображение на этот счет. Дэмиен мог бы вырасти в бедной семье и стать вождем-харизматиком. Как думаешь, почему режиссер не выбрал такой путь?
У нее была очаровательная привычка задавать вопросы — потому что жизнь она воспринимала как череду рассуждений с необходимыми после них выводами.
— Потому что он бы не смог долго удержаться во власти, — сказал я.
— Именно. В Риме вождь плебеев Клодий Пульхр принадлежал, на самом деле, к одному из самых древних, аристократических родов. Даже для того, чтобы устраивать уличные беспорядки в Риме необходимо было обладать неким символическим капиталом. Во всяком случае, для того, чтобы устраивать их достаточно долго. Но это характерно не только для домодерновых обществ. Костяк любой политической системы составляют люди, принадлежащие к элите.