Весь вечер я, словно опомнившись от вечного лета, задавал свои вопросы.
— А там всегда будет тепло? Всегда лето?
— Это же внутренний мир! Там всегда лето!
— А я получу настоящий диплом?
— Без бумажки — ты букашка, — сказал Рома.
— А он мне пригодится?
— Не знаю. Вдруг ты станешь абсолютно и будешь уничтожать мир?
— В наше время для всего нужно образование. Мир стал слишком сложным. А порядки там строгие?
— Раньше порядки были строгие, а сейчас они норм.
— А исключить могут?
— Я такого не слышал. Нас же мало, все равно с тобой будут носиться, или еще может вписаться твоя семья. Ну, может Стаса исключат, не знаю. Стас — ужасный.
Я был с этим согласен.
— Если не считать анекдот про аристократов. Анекдот про аристократов такой прекрасный.
А вот с этим я согласиться не мог.
— А где школа находится?
— Недалеко, не Пречистенке. На том месте, кажется, реальная школа стоит, но только наша гораздо, гораздо больше!
Естественно, он говорил о нехорошем месте на Пречистенке над ныне подземной, как Стикс, рекой Черторой (отсюда и старое название — Чертолье). Здесь было древнее языческое капище, а, в более просвещенные времена, морг для невостребованных покойников. Резать пространство можно в разных местах, но стабильнее и защищеннее всего те, где смерть царствовала десятки лет. Для открытия так или иначе придется принести и живую смерть, но желательно сделать это на уже подготовленной почве. Почти все нехорошие места Москвы были проницаемы и имели свои особенные внутренние пространства, по большей части общие для всех перфекти. Лучше всего, на мой взгляд, общие пространства перфекти отражает стоящий на погосте телецентр Останкино. Символ человеческой власти, уж по крайней мере власти над умами, и тайное логово перфекти. Сам телецентр, впрочем, представлял собой библиотеку, а дом правительства располагался дальше и аналогов в реальном мире не имел. Скучно, хотя и нечто от тайной масонской ложи в этом, пожалуй, тоже имеется.
В нынешние травоядные времена делать первый разрез в пространстве считается абсолютно темным деянием, а оттого запрещенным, к счастью, особенно сильные места могут жить на старой крови столетиями. Впрочем, не исключу, что находятся те, кто питает их и сейчас, неофициально.
Я разрезал пространство, чтобы создать внутренний мир для своих жутко важных дел ровно один раз. Это было утомительно, потому что выполнять необходимое следовало мне, хозяину будущего дома. Жертвами открытия стали пятьдесят человек — воистину, если бы торговые центры открывались такой ценой, у нас не было бы проблем, связанных с обществом потребления. Я помню, что после всего чувствовал себя очень усталым, но, когда меня спросили, каково мне было пасть так низко (реплика Максима, если память меня не подводит), я сказал:
— А? Это же преступники.
Естественно, я выбрал тех, кого не хотел видеть в своем новом мире, странно было бы убивать невинных людей, я не извращенец.
Думаю, созданный мной мир надолго меня переживет (как стены Ура пережили Гильгамеша). Но вернемся лучше к тому мальчику, который собирал чемодан, чтобы назавтра, первого сентября, как и всякий ребенок в России, отправиться в школу. Правда, в удивительную школу на Пречистенке. Своей грядущей судьбы этот мальчик еще не знал. Но вряд ли бы он сильно удивился. То есть, немного он удивился бы, но не очень.
Вечером меня вызвала к себе Мария. Она вязала наручные часы для Ромы — золотые, с гравировкой.
— Сулим, — сказала она. — Завтра тебе предстоит ответственный день. Мы постарались хорошо тебя собрать, но, если тебе чего-то не хватает, то ты можешь об этом сказать. Я еще успею что-нибудь для тебя соорудить.
Мне ужасно нравилась ее неторопливая, обстоятельная манера вести разговор. Она напоминала мне сытую кошку, сидящую у камина. Обыкновенно Мария сидела в гостиной. Она вязала почти вслепую (что ожидаемо, когда тебе нужен только внутренний взор), и единственным светом был уютный огонь в камине. Его трогательно-домашний, ленивый треск нарушал тишину наряду с мерными токами часов.
Я, невольно подстраиваясь под неторопливый ритм жизни Марии, задумался весьма надолго, а в итоге сказал:
— Нет, все кажется в порядке.
— Хорошо, Сулим.
Мне нравилось, как она растягивает гласные в моем имени, так больше не делал никто и никогда. Мне показалось, что я могу идти.
— Спасибо, Мария Алексеевна.
— Нет, подожди.
Я замер. Прежде, чем она снова заговорила, прошло некоторое, отчасти весьма утомительное, а отчасти прекрасное, время.
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что присматриваешь за моим сыном. Он был ужасно вялый весь последний год. С тобой ему комфортно, и ты его понимаешь.