— Ну хорошо, ты меня убедил. Ты да я да мы с тобой, здорово когда на свете есть друзья!
— Знаешь, — сказал я (вдруг меня посетило вдохновение: как его успокоить по-дружески, минуту назад я был не мастер, и вот я стал мастер). — Тебе не придется быть в школе одному, потому что мы едем туда вместе, и жить будем вместе, и учиться тоже будем вместе. Что бы ни случилось, мы это как-нибудь...
Я долго подбирал слово, и в итоге обратился к сленгу из прошлого, который старался более не употреблять:
— Разрулим.
То ли сленговое словечко подействовало на него успокаивающе, то ли слащавая сентиментальность моей основной речи (а слащавую сентиментальность Рома любил), но лицо его расслабилось, и мимика перестала быть такой нервно-подвижной.
Он сказал:
— Скорее бы тогда завтра! Круто, когда ты не один.
— Круто, — сказал я. — Нет, правда, это удобно.
— Я думаю, тебе сейчас очень хорошо, просто ты никогда не признаешься.
Известная максима из детского мультика "дружба — это магия" еще не пошла в народ, но в тот момент Рома был весьма близок к ее изобретению. На этой трогательно-сладкой ноте, которая даже несколько оскорбляла мое обыкновенно мужественное отсутствие всех чувств, мы и разошлись.
Я быстро заснул, и мне не снились сны.
Знаете, печальная история сиротки Сулима предполагает, что у него не было полноценного первого в жизни первого сентября. Родители не отвели Сулима в школу за ручку, никто не купил букет, который он подарит учительнице, не успокоил его волнения. Не сказать, чтобы сиротка Сулим в этом нуждался, но жизнь предоставила ему шанс компенсировать это ощущение.
Ощущение главным образом заключалось не в пафосе чистого дневника и яркого букета, а в ощущении неотвратимо наступающей новой жизни, к которой готовишься ранним, непривычно ранним, утром.
Я проснулся затемно, в волнении, а завтракать спустился, едва забрезжил рассвет. Из всего разнообразия блюд выбрал еду, которая навсегда стала ассоциироваться у меня с днем знаний — бутерброд с колбасой и сладкий чай.
Настоящее первое сентября — в первый раз в первый класс, ведь в мире перфекти обучение начиналось с тринадцати-четырнадцати лет, считалось, что к этому возрасту мозг созревает достаточно, чтобы контролировать энергию.
Бутерброд и сладкий чай я употребил с некоторым удовольствием, несмотря на то, что мне казалось, будто я не хочу есть. Рома, бледный, сидел над кашей с красной и густой, как сплаттерпанк, горкой вишневого варенья.
Одна только Вика благоухала "Эденом" от "Кашарель", о чем незамедлительно нам сообщила, и при моргании сигнализировала синими тенями.
После завтрака мы загрузились в машину, и Андрей Николаевич повез нас в Москву. Он то и дело подбадривал меня или Рому, или нас обоих, но было видно, что он сам волнуется.
Ехать в машине с Викой было неприятно, во-первых, из-за концентрации ароматических веществ вокруг нее, а во-вторых, из-за того, что она все время чего-то требовала: включить радио, выключить радио, переключить песню, открыть окно, включить кондиционер.
Погода была переменчива, как Вика. Когда мы, выпав в реальный мир, выезжали в Москву, погода была жаркой и безветренной, но к тому моменту, как мы встали в пробку на выезде из Серпухова, пошел мелкий, раздражающий дождь.
— Интересно, какие там будут ребята из других городов?
Я не особенно волновался по поводу коллектива, но что меня удивило, так это формулировка. Московских-то ребят, с которыми мы будем учиться, я в самом деле знал почти всех: Максим, Фима, Стас, Илья и, конечно, Лида. Я очень надеялся, что она повидалась с родителями, благодаря моему совету или, возможно, вопреки ему.
— Пап, а ты спрашивал, сколько учеников у нас будет?
— Двадцать шесть, — сказал Андрей Николаевич. — Или двадцать четыре. Может, двадцать пять, не помню. В общем, больше двадцати, меньше тридцати.
— А у тебя сколько ребят было в классе?
— У нас было два класса, — сказал Андрей Николаевич.
— Ого, — сказал Рома. — Целых два класса.
Потом он прошептал мне:
— Раньше я хотел пойти в школу и найти там таких же больных людей, как я. Чтобы они разделяли мои увлечения. Но теперь я понял, что можно дружить с непохожими людьми.
— Что ты там шепчешь? — спросил Андрей Николаевич.
— Просто говорю, что дружить я могу со всеми, а не только с теми, у кого проблемы с головой.
Андрей Николаевич нахмурился, я увидел это в зеркале заднего вида.
— У тебя нет проблем с головой, — сказал он.
Андрей Николаевич в отношении Ромы всегда поддавался соблазнительной родительской слепоте, не без причины, конечно, но с весьма ощутимыми последствиями.