По пути мы разговаривали об умных знаменитостях, тему завела Вика. Дескать, Лиза Кудроу из сериала «Друзья» вообще-то имела степень по естественным наукам и вроде бы даже начинала писать диссертацию на тему мигренозных болей, однако ушла в актрисы.
— Вообще-то это грустно, — сказал Андрей Николаевич. — Если человек умный и красивый, он может стать почти кем угодно, и выбирает стать актером. Это эгоистично, когда твои мозги могут пригодиться людям, а ты идешь торговать лицом.
Вика сказала:
— Но каждый человек живет свою одну единственную жизнь, и мне вот, например, все равно на общество!
Мы с Ромой стали смеяться, а Вика продолжала гнуть свою линию.
Рома сказал:
— Вот поэтому папа и любит меня больше, чем тебя!
— Это неправда!
— Конечно, это неправда, Викуля, но я с тобой не согласен!
Я сказал:
— Индивидуализм приведет к гибели западной цивилизации.
— О, у тебя, Сулим, только и разговоров-то, что о гибели западной цивилизации.
— Жажду вернуть своим людям Испанию.
Рома сказал:
— Но ведь это то, что делаем мы, перфекти. Ты же сам сказал, что история кончилась, и взрослые на все забили, потому что сейчас всем удобно и все равно.
Андрей Николаевич помрачнел и молчал до самого конца нашего долгого пути.
Мы подъехали к школе на Пречистенке — это было обыкновенное, аккуратное серое здание, в которое уже вливались бурные потоки многочисленных учеников. Я даже подумал: как обычно. А затем понял, что нам ведь вовсе не сюда.
Мы завернули за угол, в типичный двор старой Москвы — небольшое, уютное пространство между невысокими, желтоватыми домиками. Андрей Николаевич разрезал пространство и пропустил нас внутрь. Мы рухнули в иной мир — исчезли домики, машины, исчезла серая, аккуратная школа, исчезло серое небо и исчез мелко накрапывающий дождь. Мы стояли под ярким солнцем, которое висело высоко в синем небе. Здание перед нами ничем не напоминало школу на Пречистенке. Оно напоминало биологическую станцию в Сокольниках — это прекрасное здание я видел на старой фотокарточке в доме Амиры и Саши, там работала Сашина прабабушка. Не знаю, сохранилось ли это здание сейчас, скорее нет. Биостанция давала приют не только пытливым умам натуралистов, но и их материальным телам: это была школа-колония, спасшая немалое количество детей от голода и холода в тяжелые годы после гражданской войны. Саша рассказывал, что в шестидесятых, кажется, годах, провели исследование, согласно результатам которого более восьмидесяти процентов воспитанников этой удивительной школы избрали своей стезей естественные науки, и существенное количество этих людей вышло на кандидатскую степень.
Сходство зданий показалось мне слишком очевидным, и я спросил у Андрея Николаевича:
— Это здание как-то связано с биостанцией в Сокольниках?
Андрей Николаевич пожал плечами, но сказал, что здание школы перестраивалось в конце девятнадцатого века.
Сходство с биостанцией вправду было велико: тот же воздушный купол над входом, высокие и широкие окна, украшенные характерной геометрией, тот же уют и легкость дачного дома в сочетании с некоторой величественностью. Здание было белым, как снег — таким белым, как в реальном мире ничто долго не бывает, словно ни одна пылинка физически не могла осесть на узких досках, ни одна дождинка не могла запятнать длинные окна.
Глубина демографических проблем здесь виделась наглядно. Здание было большим, даже немного неестественно растянутым в пространстве. Наверное, рассчитано оно было на несколько сотен учеников, может быть, количество, по замыслу создателей, должно было приближаться к тысяче. Однако линейка собрала всего-то около сотни ребят. Четыре класса, собранных со всей России.
Здание было слишком большим для нас. Это очаровывало и, наверное, отчасти тревожило, как тревожат огромные пространства, в которых некому жить.
С другой стороны — компактное общество это удобно. Я ощутил некоторое удовлетворение и от того факта, что я один из немногих, представитель вымирающего вида.
Вика первая рванулась к своим, однако Андрей Николаевич сказал:
— Стоп! Совсем забыл.
И, достав блокнот, он принялся быстро что-то писать, затем сорвал три травинки, обернул по записочке вокруг каждой, и они обернулись тремя букетами: розовые розы для Вики, красные для Ромы и белые для меня. Выдачу букетов Андрей Николаевич сопровождал отрывистым:
— На! На! На!
— Очень симпатично, — сказал он. — Но недолговечно! Впрочем, почти все так делают.
— Зачем дарить цветы, если к вечеру они превратятся в траву и мусор? — спросил Рома.
— Это более глубокое наблюдение, чем тебе кажется, — сказал я. — Все цветы бренны, так или иначе.