Рома долго-долго смотрел на дуб, и я ему не мешал. Я, конечно, понимал, что скоро нас соберут снова, но пока шло расселение — у нас было время. И почему бы не потратить его именно так?
— Отсюда он и упал, — сказал Рома.
Он сказал это так, словно я все давно знал. Может быть, он об этом догадывался.
— Наверное, было больно, — сказал Рома.
— Если повреждаешь голову, есть шанс, что это небольно, — сказал я.
— А я хочу, чтобы ему было больно.
— Почему нет? Нормальное желание.
— И правда, почему нет?
Дуб казался мне темным и таинственным, этаким мировым древом, до вершины которого когда-то почти добрался некий Олег, а затем рухнул, как Икар, вот такое вот неожиданное пересечение двух очень разных мифологических систем.
Я, если честно, не очень понимал, как можно было забраться практически на его вершину. Она выглядела недосягаемой. А падать, должно было быть очень страшно. Но еще страшнее, наверное, было на это смотреть.
— Я когда-нибудь туда заберусь, — сказал Рома. Именно этих слов я от него и ждал.
Глава 8. Потерянный брат, найденный брат
Декарт утверждал (и небезосновательно, как подтвердит каждый из нас, кто хоть раз в своей жизни видел подробный и яркий сон), что сны способны обманывать наши чувства, и переживания, которые мы испытываем в грезах, для нас так же реальны, как сама наша жизнь. Затем, когда мы просыпаемся, то обнаруживаем обман: мы были твердо убеждены в истинности событий, которые никогда не происходили с нами. Это одна из предпосылок радикального сомнения, на котором строится картезианство. Мы не можем доверять ничему, и даже самим себе, все должно быть подвергнуто критическому пересмотру.
Однако есть у рассуждения Декарта и другая сторона, которая тесно соприкасается с феноменальной силой человеческого сознания. Мы способны выдавать ложь за правду и превращать ее в реальность. К этому способны абсолютно все люди, хотя бы ненадолго, пока длится фаза быстрого сна. Перфекти просто заходят в искусстве обмана самих себя чуть дальше. Магия — это способность видеть сны наяву.
А сны не лишены своей доли абсурда, но в этом состоит их притягательная сила. Магия тоже абсурдна, и испытать ее истинный экстаз (и истинный ее ужас) способен лишь тот, кто готов принять правила игры — попросту говоря, необходимо сойти с ума. Перфекти, как по мне, все со странностями, а лучшие из них, самые могущественные, и вовсе сумасшедшие. Но от этого никуда не деться, если спишь наяву.
Итак, я поступил в школу, где меня профессионально сводили с ума — лотерейный билетик на миллион, правда? Ни о чем не жалею. Ну, разве что о маленькой, крошечной, почти незначительной, но крайней раздражающей детали: нашими соседями, с которыми мы вынуждены были делить ванную комнату, стали Стас и Толик.
Стас, в итоге, побывал одним из сильнейших перфекти нашего поколения, но у него всегда имелись весомейшие недостатки — он наглый, навязчивый, непредсказуемый и предельно неудобный в быту. Толик был человеком попроще, и никогда этого не стеснялся. В нем не было ни оголтелой жажды внимания, ни особенной глубины переживаний. Он обладал странным, почти неизъяснимым обаянием, но никогда не прикладывал ни к чему и капли усилий: ленивый, необязательный, вечно сонный, он широко зевал, плохо учился и никогда, ничему не удивлялся. Он вырос в семье священника, но был совершенно непохож на сына священника. Имелась в Толике и некая особенная приморская свобода, сила, которой наделяют только на краю мира. Толик однозначно нравился мне куда больше Стаса, однако у обоих было критически важное для совместного проживание и изрядно раздражавшее меня особое качество: они были одинаково неряшливы.
Я ценю аккуратность, а оттого следы их жизнедеятельности раздражали меня куда больше, чем Рому. Со Стасом мы, так или иначе, постоянно ругались, тогда как с Толиком ругань была невозможна.
— Ладно, — говорил он.
И никогда ни в чем не исправлялся.
Полноценной войны за чистые зеркала без белых пятнышек пасты и прочие изыски роскошной жизни не случилось, однако мой конфликт со Стасом по-настоящему начался именно с этого. Теперь, учитывая, к чему мы все пришли, звучит даже смешно. Но, не будем забывать, войны часто начинаются по глупым причинам.
Вообще-то с нами училось множество интересных ребят, в том числе и один студент по обмену: Нихил Рай. Я все время произносил его имя на латинский манер, как "ничто", однако правильно, конечно, прижать ударением вторую гласную. К сожалению, переучиться я так и не смог. Нихил говорил с забавным акцентом и рассказывал много китчевых индийских ужасов, в том числе об удивительных целебных свойствах воды из Ганга. Рома его обожал, в том числе потому, что Нихил был шиваитом, а Рома сразу решил, что эта религия проповедует кровавую резню без разбора.