— Сталин был сыном сапожника.
— Он учился в семинарии, он знал латынь и греческий, обладал символическим капиталом. А Пол Пот, к примеру, получил отличное французское образование. Если посмотреть на президентов США, то это, в основном, это выходцы из пяти самых престижных университетов. Я не хочу редуцировать все к легкой конспирологии, а элитаризм это и есть легкая конспирология...
Когда она увлекалась, то начинала говорить совсем уж заумные для меня, подростка, вещи, и я переспрашивал, тогда Амира осекалась с видимой неловкостью.
— Словом, был такой ученый, Гаэтано Моска, он написал книгу, не помню как назывался итальянский оригинал, я читала ее на английском. "Правящий класс". Согласно его теории, элиты более или менее постоянны, и при любом режиме правления реальная власть сосредотачивается именно в руках меньшинства, очень стабильного меньшинства притом, а демократия является лишь прикрытием для небольшой, обеспеченной политическим капиталом группы. Аристократическая система более жесткая, демократическая допускает, что человек может войти в элиту — имея соответствующие качества. А элита — это в первую очередь язык элиты. Символический капитал, который за ней стоит.
Амира поцокала языком, а я понял, что уже совсем не смотрю фильм.
— Потом еще кто-то, не помню фамилию, прости, не так давно, провел исследование: оказалось, что в большинстве стран мира влиятельные люди принадлежат к одним и тем же влиятельным семьям, эти семьи доминируют из поколения в поколение. В странах без резких пертурбаций это, в общем и целом, логично. Интересна была та часть исследования, в которой затрагивался материковый Китай — оказывается, как ни разрушай старый мир до основания, уже через несколько поколений представители этих самых образованных, богатых и влиятельных семей снова оказываются у руля.
— А в России?
— Россия в работе того ученого не затрагивалась. Но, мне кажется, если покопаться, результаты будут похожие.
Она обернулась к кровати, на которой спал беспробудным сном Саша.
— К примеру, Саша, вероятно, защитит докторскую диссертацию. Он бы ее уже защитил, если бы не ситуация с деньгами. А ведь его прадед преподавал в Императорском московском университете, еще при царе. Затем свой символический капитал они растеряли, но вот, пара поколений, и все вернулось на круги своя.
— А мы с тобой?
— В этом и состоит величие социалистического проекта — мои родители простые люди, но я смогла поступить в московский университет, выучиться, пойти в аспирантуру — совершенно бесплатно. По Моске это и есть рекрутирование элит по демократическому типу. Но вот политика дело более тонкое. Кстати, еще можешь Бурдье почитать. У него есть типы капитала, в том числе капитал культурный, капитал социальный, и хорошо знакомый тебе экономический. Чтобы попасть в элиту, необходимо обладать хотя бы двумя типами, а чтобы в ней закрепиться — всеми тремя.
Амира увлеклась и начала прикидывать список литературы, будто я собирался писать у нее курсовую. Но я вдруг в самом деле понял: элита — это язык элиты. С тех пор я перестал любить крепкое словцо, хотя, бывало, и употреблял его. А того, что вытягивать белого лебедя, который на пруду качает падшую звезду, мне нравится куда больше, чем "Риголлето", я по-прежнему немного стесняюсь. Детдомовский мальчик, обладающий культурным, социальным и экономическим капиталом. Словом, элитаризм с его легкой конспирологией, немедленно нашел у меня отклик. Я сразу понял, почему злые сатанисты поместили Дэмиена Торна в семью британского дипломата.
И я спросил:
— А вы с Сашей можете поучить меня латыни и греческому? Это языки элиты.
— Во многом. Не везде, но...
— Я хочу знать.
Амира тихонько засмеялась. Мы шептались, чтобы не разбудить Сашу, и оттого все казалось таким странным, почти как во сне.
— Я тебя научу. И Саша будет рад, если только у него будет время. Он знает греческий куда лучше меня.
Вдруг ее язык быстро скользнул по губам, я всегда подмечал такие мелочи — неожиданно простые и плотские.
— Знаешь, поэтому я всегда хотела ребенка? Передать все-все знания тому, кто пришел в этот мир с нулевым опытом. Это самое красивое и великое дело на свете.
— У меня не нулевой опыт, — сказал я. — Но околонулевой, тебе повезло, что у нас была не очень обширная библиотека.
И тогда она коснулась моей головы, с такой нежностью, что мне показалось, будто телевизор выключился и свет погас. Мне казалось, все стало иным, но на самом деле время продолжало течь дальше, как река течет, даже если бросить в нее очень большой камень.
Хотя, конечно, смотря насколько большой, да?
Словом, теперь я очень внимательно прислушивался ко всему: мне нужен был культурный капитал, и я копил его, стараясь правильно использовать аорист в предложениях, которые Саша давал мне на перевод, или пытаясь отличить герундий от герундива для Амиры.