— Это шаткие основания для обвинений, за такое не дают три пожизненных даже в штате Алабама.
— Улики косвенные.
— В штате Арканзас троих подростков приговорили и с меньшим количеством улик, — сказал Рома. — А они просто любили музыку по типу твоей и делали вид, что умеют колдовать.
Стас сказал:
— Дело не в справедливости, дело в моих кассетах, и что ты, наглое табло, их скрысил. Толик! Толик, подтверди, что я прав.
Толик стоял, привалившись к косяку двери, и листал журнал с голыми дамочками. Вопрос он проигнорировал — иногда ему было влом отвечать.
— Ладно, неважно! — сказал Стас. — Просто посмотри мне в глаза и признайся, что это ты. Когда диски пропали, у меня в комнате никого другого не было.
— А это только твоя комната? — спросил я. Стас посмотрел на Толика, Толик посмотрел на Стаса, они что-то решили.
— Нет, — сказал Стас. — Корешу я доверяю.
— Это славно. Если бы только они у меня были, я вернул бы тебе их немедленно, лишь бы больше не слышать твой гребучий голос, — сказал я. Что ж, на деле я сказал грубее — никто не идеален.
— Да мне пофиг на кассеты, я куплю себе тысячу гребаных кассет, это дело принципа.
— Если дело принципа, тебе следует всерьез взяться за расследование. Для начала поищи мотив: кому это выгодно? Кто итоговый бенефициар...
— Да тебе ссы в глаза — скажешь роса!
Никто не знал меня так же хорошо, как Рома и не угадывал меня так же хорошо, как Стас.
— Прекрасный пример народного остроумия, но все еще нет, я их не брал.
— Лжец!
Конечно, не "лжец", ну да ладно.
— Если бы я что-то хотел у тебя украсть, — сказал я. — Я бы украл твою сестру.
Единственная, кстати, правда за весь разговор.
— Ах ты сучара!
— Ого, — сказал Толик так же флегматично. — Очень по-чеченски. Наверное, ты чеченец.
А мы со Стасом немедленно сцепились.
— Разнять их? — спросил Толик, пожав плечами.
— Я хочу крови! — сказал Рома.
По счастью, наша школьная медсестра умела устранять серьезные повреждения, а то мы со Стасом, вероятно, оба лишились бы своих по-русски прямых носов.
Вечером я лежал на кровати, прижимая к носу листик подорожника (таковой была тайнопись тети Любы) и чувствовал исходящее от него тепло.
— Кровь была, — сказал Рома между делом. — Много крови.
— Приятно знать, что все было не зря.
Он листал "Нужные вещи" пытаясь найти сцену, где полячка и параноичка вонзили друг другу в головы ножи. Эта сцена казалась ему очень вдохновляющей после нашей со Стасом драки, и он хотел мне ее зачитать.
— Там было точно как у вас.
Я пощупал голову и пожал плечами.
— Вроде бы мозги у меня не вытекли.
— Там мозги вытекли. Кажется.
На стене передо мной чего-то не хватало. Я спросил:
— Какая твоя любимая картина?
— С Пинхедом из "Восставшего из ада", — сказал Рома, не задумываясь.
— Нет, — сказал я. — Чуть посерьезней.
— Тогда "Смерть Елены". Только художника не помню. Какой-то польский чувак вроде.
Пояснение из будущего. Это была "Смерть Елены" Яцека Мальчевского. Собственно, это не одна картина, целый цикл, иллюстрации вроде бы к слезливому польскому романтизму-национализму. Любимой вариацией Ромы стала картина, где лирический герой целует ноги мертвой Елены. Именно с точки зрения света — самый удачный вариант, хотя поза Елены не позволяет однозначно заявить, что она мертва. Зато ощущение желтушно-бледной кожи, лишенной лоснения жизни передано идеально.
— А твоя? — спросил Рома. Он всегда спрашивал в ответ.
— "Странник над морем тумана", — сказал я. — Художника не помню. Там мужик стоит над, ну, морем тумана.
Каспар Давид Фридрих, кстати.
— А почему? — спросил Рома.
— Потому что это я.
— По-моему, он блондин. Если это та картина.
— Какая разница? А почему "Смерть Елены"?
— Потому что она секси. У нее такая кожа. Как будто она реально мертвая. Я бы хотел с ней полежать.
— Ладно, лучше Пинхед.
— Нет, давай повесим "Смерть Елены".
Я смотрел на пустое пространство, куда волей-неволей упирался мой взгляд.
— И "Странника над морем тумана".
Так у меня появилась первая цель — создать магией репродукцию картины. Картин — пускай бы и "Смерть Елены" заодно. Я имею страсть к оригиналам, но любовь — только к подделкам. Созданные мною (правда, примерно через год) картинки я протаскал за собой всю жизнь. Но сим изящным образом перейдем, собственно, к магии-энергии и сути нашего обучения.
Собственно говоря, большую часть времени занимали предметы вполне общеобразовательные — алгебра и геометрия, русский и литература, физика и химия, история, физкультура, и все прочее — давно известное. История была чуть более тайная, для любителей шапочек из фольги — история заговоров перфекти и их подспудных влияний: на церковный раскол, на славную революцию в Англии, на промышленную революцию во всем мире, на социалистический эксперимент в России и, к примеру, на религиозные реформы Эхнатона. И пирамиды, да, помогали строить тоже они (ну, мы). Словом, полный набор штампов: религиозно-исторический бред первого сорта. Мне он нравился. Также из обыкновенных человеческих радостей по выбору можно было изучать философию или астрономию, я выбрал, как это, вероятно, ясно, философию.