У Дани была очень специфическая манера общения: он будто подавал сигналы. Разумеется, все мы подаем сигналы, для того изначально и нужен язык. Однако на примере Дани эта сигнальная природа человеческого общения, не обвешанная никакой иной мишурой, становилась особенно очевидна. У него почти не было интонаций, хотя голос не звучал монотонно, скорее нервно. Он беспрерывно информировал мир о своем состоянии, как компьютер, проводящий полное сканирование: я хочу есть, я устал, я не знаю, я не понимаю.
Наверное, самым жалобным и печальным сигналом с его стороны был "я не понимаю".
Это он и сказал прежде, чем закрыть за собой дверь. Но, практически в ту же секунду, все заработало. Кристаллы зажглись разноцветно, как новогодняя гирлянда.
Кристалл Ромы, к примеру, зажегся ярким, красным цветом, а мой — загорелся темно.
— Смотри, — сказал Стас. — Какая у тебя черная душа, Сулим.
Один из братьев Сазоновых (тогда я их еще совсем не различал, да и потом различал не всегда успешно) прыснул со смеху. Неумолимая гравитация пацанской иерархии быстро притянула обоих к Стасу.
— Талантливый мистер Трофимов, — сказал Стас. — Смотри, Софинский, он тебя убьет веслом и заменит.
— Да ладно? Круто! — сказал Рома.
— Звучит умнее всего, что ты говорил до этого, — сказал я. — А как тебе фильм?
— Фильм — говно. И ты говно наверняка.
Может создаться впечатление, будто бы Стас меня ненавидел. Но это было не так: скорее я ему даже нравился, он испытывал живой интерес, просто его манера общения, всегда нарочито грубоватая и очень навязчивая, делала неприятным этот его вполне дружелюбный интерес.
— Еще ты задрот, — сказал Толик, считавший бесчестьем делать любой урок дольше пяти минут или стараться над заданием в классе дольше десяти.
— По сравнению с тобой кто угодно — задрот, — сказал я.
После урока я подошел к Дане и стал ему объяснять, как работал ритуал.
— Когда ты держишь кристалл, он напитывается твоей энергией, энергия ассоциируется с цветом, как аура, а затем ты устанавливаешь связь с кристаллом с помощью взгляда, и по этой линии энергия течет и проявляется.
Не сказать, чтобы я провел беседу особенно успешно. Даня повторял, что он не понимает и ковырял пол носком белого кроссовка.
— Я не понимаю.
Мне понадобилось три перемены, чтобы он понял.
— А, — сказал он наконец. — Частички кожи окрашивают кристалл, и так можно выяснить, какие у меня заболевания.
Он понял что-то свое. Даня любил две вещи: антисептики и динозавров. Он хотел создать динозавра, а лучше много динозавров и населить ими мир.
— Это близко. Не знаю, откуда ты взял про болезни, но, если ты в это веришь, то все сработает.
Декарт и сны Декарта, да?
— Понятно. Я в это не верю.
— Тогда не сработает.
Он надолго завис, затем сказал:
— Тогда мне не поставят хорошую оценку.
— Ты же не будешь ходить на тайнопись, — сказал я. — Раз ты уже все про себя знаешь. Сможешь ходить на дополнительную общую теорию.
— Тайнопись у вас начнется только в следующей четверти, — сказал Даня и стал раздраженно сопеть. — Я не знаю, что делать.
Он обратился ко мне, как бы за помощью, подал сигнал бедствия. Я вздохнул.
— Я буду с тобой заниматься.
Рома воспринял эти новости с суеверным ужасом.
— О нет, — сказал он. — Ты нашел себе другого идиота.
— Нет, ты самый глупый, — сказал я.
— Серьезно, теперь ты не будешь со мной дружить! Я убью Даню. Это решено, не останавливай меня.
— И не думал, — сказал я. — Лучше ты сейчас убьешь Даню, и тебя сразу же посадят под замок, тогда ты никого больше не убьешь.
Рома почесал голову, затем сказал:
— И правда, так неудобно будет. И первое убийство должно быть особенным, да?
— Кто знает, по законам вселенной я оказался все еще не убийцей.
Никогда не понимал, как Роме удается так сакрализировать убийства. Может, потому что я убивал только по веским для меня причинам.
Если так подумать, мы с Ромой различались во всем: от противоположного цветотипа до базовых настроек нашей психики. Не думаю, что у нас имелась хотя бы одна общая черта. И даже то, что мы оба делали часто — мы делали очень по-разному. К примеру, мы оба много улыбались, моя улыбка по-большей части милая, если только я не хочу чего-то слишком сильно. У Ромы улыбка широкая настолько, что производит почти пугающее впечатление, и улыбаясь, он чаще всего замирает, что усиливает странность выражения на его лице. Рома бывает очень обаятелен, но вряд ли кого-то расположила к себе его лучезарная (а это правда так) улыбка.