И тем не менее, Рома, пожалуй, единственный человек, которого я мог назвать своим другом в том значении, которое люди придавали этому слову последние пару веков. Я мог бы назвать его братом.
Братом, да, в сущности, и я был для него большим братом, чем его собственный брат. Впрочем — потом об Олеге, несколько позже мы с ним встретимся.
Общая теория энергии была мне интересна, она тесно увязывалась с философией, где мы проходили в том числе и разнообразные оккультные концепты. Многие перфекти использовали в своих ритуалах какую-то конкретную школу, потому что она казалась им логичной. Придерживаться одной оккультной системы, каббалы, к примеру, или алхимии — удобно. Разум привыкает к определенным логическим цепочкам, и многие даже начинают верить в истинность этих систем, в их превосходство над другими. Но величайшие битвы между выспренними сторонниками "Золотой зари" и романтическими любителями славянского язычества (западники и славянофилы, их вечный бой шел и в мире перфекти) уже демонстрировал некоторую степень ослепления. Любая оккультная система — это линза, придуманная людьми. Видеть что-то сквозь очки, хоть розовые, хоть угольно-черные, приятно и просто, но сужает поле восприятия.
Лично я ни к одной оккультной системе не тяготел никогда, хотя большинство моих одноклассников в конечном итоге определились, с чем им удобнее работать — Рома, к примеру, принялся поклоняться богине Кали, поддавшись влиянию Нихила, а Лиде всегда была близка природная магия с ее экзальтированной женственностью и принципом dо, ut des — даю, чтобы ты дал. Лично я, как и Маршалл Эпплуайт, и Секо Асахара, и Джим Джонс, и даже Бог Кузя — предпочитаю нью-эйдж. Если хотите, общая теория энергии — гуманитарная дисциплина, где каждый может найти что-то для себя, а затем смешать в нужных пропорциях.
Мертвоведение же предмет более строгий, может быть, некий аналог естественной науки. Или противоестественной — смотря, какой раздел взять. Здесь у перфекти существовала своя, не заимствованная у сапиенсов культура общения с мертвыми. На мертвоведении мы проходили тех самых химер-вселенцев, мертвые энергии и их использование, но главное, собственно, мертвых. Мертвые делились на тех, кто ушел и тех, кто остался. С тех, кто ушел (а уходили все перфекти, мы не становимся призраками) осыпалась случайная шелуха, но те, кто остался, запертые души, могли мыслить, существовать, иногда даже влиять на состояние живых. Убийства, необходимые для темных ритуалов, чрезвычайно часто привязывали души жертв к земле. Эти души присутствовали здесь, продолжали существовать, однако испытывали страх, обреченность, потерянность. Своего рода ад, как жизнь в депрессии, только смерть в депрессии.
Мертвых всем было очень жалко. Мы ведь даже основали "Общество защиты мертвых" и отправились спасать призраков из катакомб, впрочем, до этого мы еще дойдем. Не в последнюю очередь всем нам было так жалко мертвых, потому что мертвоведение преподавал у нас Евгений Игоревич. Это был добрый, безответный, немного рассеянный молодой человек с длинной бородой. Он знал множество языков (чтобы говорить со старыми призраками бывает необходимо знать, например, древнерусский, а может быть и скифский) и чрезвычайно жалел всех мертвых людей. Смертность человеческую он воспринимал как трагедию (это мне понятно) и глядел своими светлыми, лучистыми глазами сквозь тьму веков, оплакивая тех, о ком все и думать забыли.
Он лелеял мечту: воскресить всех мертвых. Возникавшие в связи с этим мысленным экспериментом проблемы адаптации мертвецов из Римской империи к жизни в современной, скажем, Италии мало его волновали, а проблема перенаселенности — и того меньше. Евгений Игоревич любил повторять, что воскресить всех мертвых — наш моральный долг.
В определенном смысле, если редуцировать все к абсурду (а к абсурду редуцируется постепенно абсолютно все) это так есть.
— Мы, перфекти, привыкли использовать мертвых, как материал для темных эликсиров или как защиту для наших домов. Представьте себе мертвого человека, призрака или, тем более, телесного мертвеца. Он напуган, он одинок, он никогда не сможет до конца осознать, что с ним случилось. Я хочу научить вас на этом уроке уважительно относиться не только к жизни, но и к смерти.