Он был одним из немногих, кто путешествовал в предсмертный мир — за тонкую мембрану вблизи границ известного нам мироздания. Этот мир по его словам был холоден и безразмерен.
— Мы должны относиться к мертвым, — говорил Евгений Игоревич. — Как к малым детям.
Сравнение было и трогательным в определенной степени, но в то же время от него в голове диссонировало.
— По счастью, — говорил Евгений Игоревич. — Прошли те варварские времена, когда перфекти убивали людей, чтобы создавать внутренние миры.
Сам он жил в небольшой квартирке на окраине Москвы, хотя происходил из очень недурственной семьи.
Первым делом на мертвоведении нам выдали маленькие зеркала на цепочках. Зеркала были заговоренные, нужно было выдохнуть на гладкую серебряную поверхность, протереть и заглянуть себе за спину, как водитель смотрит в зеркало заднего вида. Так можно было увидеть мертвецов поблизости — не все из них видимы обыкновенным зрением, особенно, если этого не хотят. Зеркальцу я обрадовался — я люблю блестящие вещи. Это вообще одна из самых важных моих страстей, она определила мою жизнь больше, чем кто-либо мог ожидать.
Мертвецы делились на четыре вида: телесные мертвецы, это были либо души, не отделившиеся от тела до конца, либо заселенные волей перфекти трупы, призраки — в основном бестелесные мертвецы, слабые — невидимые мертвецы, почти забывшие самих себя, для обнаружения таких и необходимы были специальные предметы вроде зеркальца и остатки — в общем смысле вообще не мертвецы, а то, что от них оставалось — скелеты душ.
Призраки были и у животных, к примеру, однажды мы с Евгением Игоревичем пошли на экскурсию в лес, и там, с помощью зеркал, рассматривали переливавшихся легким перламутром (отличительная черта чистых, безгрешных призраков) зверей: лис, белок, ласок. Жемчужное сияние проглядывало за деревьями тут и там.
Наконец, Евгений Игоревич приманил ласку. Он приманил ее мясом, но ласка больше не могла есть, впрочем, и убегать ей было незачем. Евгений Игоревич говорил:
— Все, что нужно мертвым, это тепло.
Ласка пригрелась у него на руках, свернувшись калачиком, от шерстки ее исходил мягкий жемчужный свет. Олли рядом со мной прижала руки ко рту, и я знал, что сейчас она расплачется, а потому молча протянул ей салфетку.
— Спасибо, Сулим, — пискнула она.
Последний специальный предмет оставался для нас загадкой долгое время. Тайнопись у каждого своя, а значит и занятия — индивидуальные. При этом начинались они только со второй четверти, а старшие ребята описывали их по-разному и сходились только в одном — Александра Александровна, учительница по тайнописи (если в таком интимном деле вообще может быть именно учитель, а не проводник), входила в рейтинг худших людей на Земле, причем в этом рейтинге она находилась выше некоторых злодеев средней руки вроде Джима Джонса или Жиля де Ре. Это меня немедленно заинтриговало, кроме того я мечтал открыть уже свою тайнопись, потому что, по-большому счету это означало получить могущество, доступное только мне.
Неповторимое или хотя бы неповторимое в точности.
В учебе, как классической, так и в специальной, я успевал прекрасно. У меня было двое основных конкурентов: Таня Сотникова и Сережа Иванов. Таня Сотникова, девочка с длинной косой и строгими принципами, мне нравилась. Я вообще-то имею некоторую слабость к людям добрым, так как добрым быть непросто. В отличие от многих других мерзавцев, которых принято называть злыми (или психопатами, к примеру), я не считаю добрых людей слабее себя. Во многом даже наоборот — у них есть сила, с которой я не знаком, они каждый день борются с низменной, примитивной природой, данной нашими обезьяньими предками каждому без исключения, и побеждают. Таня, хоть я никогда не испытывал к ней симпатии полового толка, восхищала меня как женщина — именно своим некоторым презрением к женственности, строгим взглядом Орлеанской Девы и неуклонным следованием дорогою добра из детской песенки.
— Раньше, — говорила Таня. — В школе была дисциплина характера, духа, ума. Строгие правила и растили тут будущую элиту. А сейчас всем наплевать. Это моя мама говорит.
Это мило.
С Сережей мне было намного сложнее. До того, как Сережа превратился в серьезного человека в нашем местном аналоге правительства, стал носить очки "Акони", разъезжать с водителем и двумя охранниками за органическим кофе и играть контртеррористическую "Зарницу" с бывшими одноклассниками, он представлял из себя примерно ничего. Но ноль — это перспектива. Красивый, но странной, лично мне неприятной красотой мальчишка с веснушками и жутковато распахнутыми светлыми глазами за толстыми линзами очков в пластиковой оправе, он тем не менее никогда не считался в классе странным, скорее неприятным. Его суховатая манера общения, казалось, не слишком подходила к его странной, даже нервной внешности. Про себя я называл его такой же рептилией, как я. Но на самом деле Сережа был совсем другой рептилией. У него были мои достоинства, но не было моих недостатков. В отличие от меня он был терпелив, никогда не старался откусить кусок больший, чем сможет проглотить, не допускал, чтобы его действиями руководило совсем уж пустое тщеславие и не отключал голову в самый важный момент. Впрочем, зато он не был способен на настоящий прыжок веры — никогда. А я был на это способен, это меня и подводило и возносило множество раз.