— В Останкино огромная библиотека, — сказал Рома. — Там куча книг, и главное, всяких темных книг с ужасными ритуалами, от которых тебя стошнит.
— Хочешь такие книги?
— Очень!
Он принялся переодеваться ко сну. Теперь, когда мы жили в одной комнате, я обнаружил, что у Ромы на теле имелось множество разнородных шрамов: похожие на ожоги от сигарет, полосы от ножа, и даже такие, происхождение которых я не мог себе представить — тело его было испещрено этими шрамами, но все они находились ниже линии воротника и манжет. Некоторые из этих шрамов он, возможно, оставил себе сам, но автор большей их части очень старался, чтобы его художества легко было скрыть под одеждой.
Я ничего не спрашивал, но Рома в тот день спросил меня сам, на манер Фимы:
— Видел мои шрамы?
— Никогда не обращал внимания.
— Не ври мне.
— Хорошо, не буду.
— Мои шрамы знаешь откуда?
— Понятия не имею.
Рома облизнул губы и сказал:
— Я девять дней сражался с сатаной и победил его. Я убил его, я убил сатану. Приколись?
— Интересно.
— Вот откуда у меня эти шрамы.
— Больно было?
— Ага. Особенно ожоги это больно. Сатана жег меня, потому что я грешник.
— Хорошо, что ты его убил.
— Было больно.
— Я знаю.
— Девять дней я с ним боролся.
Рома несколько зациклился, и я знал, что не стоит оставлять его в таком состоянии. Я достал из-под кровати пакет с бумажками.
— Тяни.
Он вытянул карточку "Баасистский Ирак", и я стал рассказывать ему про Саддама Хуссейна, про "революцию 17 июля", и про то, что теперь, пока иракцы пишут доносы, обязательно черными чернилами, Саддам пишет любовные романы (но с политическим подтекстом).
Забавно до чего не самые приятные восточные люди любят развлекаться сочинительством, да?
— Что-то мне сонненько, — сказал, наконец, Рома, нырнув под одеяло. Всегда работало: стоило мне начать рассказывать ему о вещах далеких и непонятных, как он немедленно, и именно с этой формулировкой, "сонненько", начинал зевать.
Я еще посидел над "Книгой яркого света", а затем выключил свою лапу, и комната погрузилась в практически полную тьму.
Разбудил меня резкий, сбивчивый шепот. Мне показалось, я услышал что-то вроде "мы должны попрощаться", и перво-наперво я подумал, что все еще сплю. Потом, открыв глаза, я увидел темную фигуру, склонившуюся над Роминой постелью. Спросонья я даже подумал, что это сам сатана, с которым Рома, как он утверждал, боролся девять дней.
Затем я осознал, что это незнакомый молодой парень капает слюнями на Ромину подушку, будто монстр из поучительной сказки. Тогда я швырнул ему в голову "Книгой яркого света", очень толстой (с комментариями). Я попал, и парень странно отшатнулся.
Так я впервые увидел Олега. В звездном свете он действительно напоминал какое-то чудовище. Виски у него были выбриты (а ведь тогда это даже не было модным), и с левой стороны головы шел длинный, золотой шрам. Не первым делом, но много позже я подумал о кинцуги — японское искусство склеивать разбитую посуду клеем с золотой краской. Но не все вещи стоит собирать заново, и не все вещи, собранные заново, становятся лучше, даже если на них золотая краска — голова Олега тому пример.
Он напомнил мне одновременно ангела (свойственно Софинским), монстра Франкенштейна и глупенького кота с неправильным прикусом. На нем были очки с красноватыми стеклами (свет для Олега всегда был слишком ярким, даже звездный). Эти очки потом будет носить и Рома — как память и как трофей.
— Я тебя убью, — сказал Олег, пошатнувшись встал и двинулся ко мне. Я потянулся к ножу. Забыл, так сказать, изменчивую природу реальности. Олег сжал руку в кулак и ударил себя по голове, но воздуха не хватать стало мне. В моей жизни случались разные эпизоды с удушением, однако этот был не похож ни на что другое — я хватал ртом воздух, а он превращался в ничто. Этакая асфиксическая вариация на тему танталовых мук.
В этот момент Рома метнулся с кровати, свалив Олега на пол.
— Держи его руки!
Мне не нужно было повторять дважды. В полуобморочном состоянии я кинулся с кровати вниз, схватил Олега за руки. Я не склонен к излишней жестокости, но в тот момент мне хотелось отрезать эти руки. Я змея-не-наступай-на-меня.
Олег сопротивлялся, вертелся, но мы держали его крепко. Я плюнул ему в лицо и больно впился в него ногтями, а вот Рома, неожиданно, вел себя куда мягче, чем я.
Потом мне показалось (а может и нам показалось), что Олег заплакал. Но оказалось, что он смеется.
К нам ворвались Стас и Толик.
— Несите что-нибудь тяжелое! — крикнул я. — Или веревки!
Но они почему-то кинулись к нам, чтобы удержать Олега. Кажется, им казалось, что он вырывается, а вот мне все это напоминало эпилептические судороги. Странная сцена где-то между дурным анекдотом и "Изгоняющим дьявола".