Затем его затрясло как-то особенно страшно, и Олег исчез, мгновенно, безо всяких спецэффектов. Мы с Толиком и Стасом некоторое время ощупывали пол, а вот Рома сразу встал.
— Он на войну пошел, — сказал Рома. — Хотел предупредить.
— А кто этот хрен? — спросил Толик.
— Да брательник его дебильный, — сказал Стас. — Он с дерева грохнулся и стал дебилом.
— Он на чеченскую войну пошел?
— Вроде бы нет, — сказал Рома. — На югославскую. Но мне все равно, куда он пошел. Давайте все спать.
И Рома залез в кровать, накрылся одеялом, и все наши дальнейшие попытки заговорить игнорировал. Стасу быстро надоело, Толик еще посидел у нас, посмотрел в окно.
— Думаешь вернется? — спросил он.
— Не знаю, — ответил я. — Теперь мы на стреме. Может, Анне Ильиничне сказать? Это же не проходной двор.
— Не надо, — сказал Рома. Голос его совершенно не был сонным.
К нам опять заглянул Стас:
— И кстати, Талантливый мир Трофимов, верни мои кассеты!
— Нет, — сказал я. — Я их никогда тебе не верну.
— Почему?
— Потому что я никогда их не брал.
Когда Толик и Стас все-таки ушли окончательно, я лег в кровать и сказал:
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Об этом эпизоде мы не говорили еще пару дней. Затем я решил сжечь кассеты Стаса — хранить их стало опасно. Я не хотел их возвращать, а потому решил уничтожить. Я пошел к большому дубу, тому самому, с которого упал Олег. Не знаю, почему именно туда. Я вырыл яму, накидал сухих веток и листьев, разломал кассеты и порвал пленки. Процесс сокрытия преступления вызывал у меня приятное удовлетворение.
В момент, когда я поджег содержимое ямы, я и услышал голос Ромы:
— Он правда на войну уехал. Сказал, что поедет убивать людей.
— Завидуешь?
— Я бы не хотел убивать людей на войне. Я бы хотел их похищать и долго над ними измываться. Это должна быть очень специфическая должность.
— Поверь мне, тайные тюрьмы есть везде.
— Я его очень любил до того, как он упал с дерева. Он был хорошим братом, веселым. Он очень изменился, когда его голова чуть не раскололась. Когда его привезли, все в доме изменились, а даже мама, а она, мне казалось, никогда не меняется.
Рома сел на землю и стал смотреть, как горят кассеты. Наверное, он думал об искалеченных трупах — их тоже можно сжигать в ямах. Мысли о таких вещах всегда его поддерживали.
— Слишком большое повреждение было, такое не исправить. Он меня пугал, но я думал, что надо ему помочь. Чтобы он знал, что его любят. Он почти ничего не мог делать сам, даже жевать. Я купал его, спал с ним в кровати и все такое. Это было как с игрушкой, но в то же время я так его любил. Я тогда вообще всех любил, и никого не хотел убивать. У него были такие головные боли, что иногда он целыми днями кричал. Затем от маминых эликсиров ему стало лучше, но он все равно был тупой. Он мало что помнил и все время высовывал язык. И у него все время болела голова, и он мне как-то сказал, что если ему больно, то и мне пусть тоже будет больно, потому что это справедливо. И потом он уже стал приходить ко мне ночью в комнату и все такое. Понимаешь?
Маленький огонь в яме лизал обнаженные корешки.
— Надо было его убить, — сказал я. — Я мог бы попробовать, но теперь у меня не получается так легко то, что я умел раньше.
— Для этого мы и учимся, — сказал Рома. — Чтобы наша магия была предсказуемой. Ты больше не сможешь сделать такую сильную вещь по желанию. Тебе нужны будут ритуалы или тайнопись или что-то вроде. Видел, как он исчез? Какой-то темный ритуал, и он за него заплатил. Надеюсь, его мозги поджарились.
Он словно рад был перевести тему, но я сказал:
— Хотя вообще-то его должен убить именно ты. Может, больше тебе никого не нужно будет убивать. Только его. А я бы хотел тебе помочь.
— Он сказал: я уезжаю на войну. Пришел со мной прощаться, как с девчонкой.
— Может, можно найти способ навредить ему на расстоянии.
— Ты такой "Омен". Но ты мне брат.
— Как брат?
Рома посмотрел на высокий, страшный дуб.
— Нет, просто брат. Как брат — это Олег.
Я тоже сел около ямы, и мы принялись смотреть на лопающийся в огне пластик.
— Обожаю запах всего жженого, — сказал Рома.
Глава 9. Живое и мертвое
Презабавный факт на мой взгляд: никто в пределах и за пределами европейской цивилизации еще не понял "Поминки по Финнегану" Джойса, однако фраза оттуда: они жили, смеялись, любили и ушли — так тронула людей, так совпала с тем нервом, который задевает в нас окончание земного пути, что до сих пор используется в англоязычных странах для эпитафий, открыток с выражениями соболезнования и прочих, прочих околопохоронных, сентиментальных формул.