Фраза в самом деле, пожалуй, отражает фундаментальный человеческий опыт: редко кто из нас никогда не смеялся, редко, кто из нас никогда не любил, все мы жили и ушли, уходим или уйдем. Совершенно базовый опыт бытия человеком, стартовый пакет, особенно если слово "любили" понимать в как можно более широком смысле.
Тогда не найдется среди нас тех, кто никогда не любил, ну, хотя бы поспать подольше или творить зло. Таким образом наследие Джойса, на мой взгляд, заключается в сведении всего беспрестанно преломляющегося человеческого опыта к достаточно простой формуле.
Впервые с этой фразой я встретился не продираясь сквозь лихорадку джойсовщины, а в тетрадке Ильи Курганцева по мертвоведению. Он, полагаю, мог и не знать, откуда явилась фраза, впрочем, мог и знать — Илья всегда был мальчиком умным. Я, признаюсь, о Джойсе в те времена мало что слышал.
Итак, аккуратным почерком Ильи в тетрадке было выведено именно это. Илья был человек Евгения Игоревича. Мертвоведение понравилось ему сразу (а вот Рома от гуманистических мотивов, с которыми наш учитель подходил к предмету, поскучнел).
Илья был статный, строгий мальчик, у него имелось своеобразное, редко, но метко проявлявшееся чувство юмора, однако большую часть времени он оставался серьезен. Семья Курганцевых была одной из самых влиятельных, однако генетически, как бы это сказать, весьма нагруженой из-за близкородственных браков. Оба брата Ильи страдали от болезней крови, Илья единственный родился вполне здоровым, а значит нес на себе и большую ответственность. Одна была загвоздка — он всю жизнь любил свою двоюродную сестру. Ну да ладно, не время доставать скелетов из шкафа.
Илья сочувствовал бесчисленным мертвым, заточенным во внутренних мирах перфекти. Слуги, безымянные, мало его волновали (такая избирательная слепота характерна для богатых), а вот судьба несчастных призраков все не давала ему покоя.
Когда Евгений Игоревич рассказал нам о том, что более пятиста мертвых заточены в катакомбах под школой, это многих моих одноклассников поразило, однако Илье мысль об этом не давала покоя.
Нашего серьезного Илью быстро выбрали старостой, а я стал помощником старосты — формальной такой должности не существовало, однако я ее придумал. И ко мне, как к помощнику старосты, он и обратился.
— Представь себе, — сказал Илья с некоторой свойственной ему дворянской чопорностью. — Как люди столетиями заточены в мрачных катакомбах, ничего не понимающие, медленно растворяющиеся в холоде, одинокие.
— Вряд ли они одинокие, — сказал я.
— Призраки не могут полноценно общаться. Они не могут испытать новые чувства. Только те, которые испытывали при жизни. И сильнейшим из чувств, испытанных ими при жизни, был страх смерти.
— Тебя это расстраивает?
— Да, — сказал Илья. — Конечно, меня это расстраивает. Они же жили, смеялись, любили.
— И ушли.
— Ты что списывал у меня?
— Нет, случайно увидел. Красивая фраза.
— Это не просто фраза. И проблема в том, что они не ушли. Уйти — привилегия.
Истинные классы — живые и мертвые. Истинная солидарность — солидарность с мертвыми.
— Понимаю.
— Я хотел бы помочь хотя бы кому-то. Я понимаю, что нельзя освободить всех. Но можно помочь кому-то. Вдруг среди них есть дети?
И тут он сказал:
— Ты же помощник старосты.
— И?
— Помоги мне. Давай найдем способ.
А почему бы собственно и нет?
Я сказал:
— Наверняка ритуалы по освобождению душ легальны. Давай я поищу, ладно? И ты поищешь. Вместе что-нибудь придумаем.
— Когда-нибудь ты будешь собой гордиться, если у нас получится.
— Я уже собой горжусь, — сказал я. — По сумме факторов.
В ответ на мою улыбку Илья дернул уголком губ (большее он редко себе позволял). Так начались мои поиски. Меня не столько волновала судьба мертвых, сколько я хотел расположить к себе Илью. Я не собирал людей с какой-нибудь особой, этакой целью. Они были для меня, как кассеты Стаса. Я просто хотел их — ни для чего, без причины, а, может, на всякий случай. И я подумал, что Илья покупается добротой, самоотверженным поступком, большим жестом.
Мы с Ромой стали искать ритуал. В то время меня больше всего волновал Олег. Я все ждал, когда он вернется. В конце концов, я сказал Роме:
— Наверное, он кого-нибудь убил, а родители ему теперь не помогут, вот он и шкерится.
Рома радостно отреагировал на слово "шкерится" и повторил его три раза подряд.
— Так что, — сказал я. — Наверное, он уехал из страны на самом деле.
— Наверное, — сказал Рома. Для него было, на удивление, неважно, вернется ли Олег — у него всегда был свой Олег в голове. Он стал рассеянным, болтал меньше и почти все свободное время проводил в постели. Я должен был его расшевелить, оттого я активно таскал его с собой в нашу библиотеку, искать ритуалы.