У Саши и Амиры я уставал больше, чем когда-либо в детдоме, но все будто мгновенно обрело смысл. Мы с Амирой очень сильно сдружились. Я думаю, она хотела, чтобы я назвал ее мамой.
Все могло бы быть таким славным еще очень и очень долго — почти бесконечно долго, как настоящая жизнь. Однако затем появился этот человек, кажется, его звали Никита, и он приходился Саше двоюродным братом. Никита жил в каком-то далеком уральском городе и приехал в Москву в поисках работы, а Саша пустил его пожить к нам. О, это были очень разные люди. И Никиту я, выросший в детском доме, понимал в некотором смысле лучше, чем Сашу. В нем была примитивная, грубая жажда жизни, жадность рептилии, которая, в конце концов, составляет фундамент и моей личности.
Он меня не раздражал, так как я привык делить свое личное пространство со многими людьми одновременно. Бывал шумным, но я умею быть сосредоточенным, и мне редко кто-то мешает по-настоящему.
Зато Никита очень раздражал Амиру. Он раздражал ее, как все пьющие люди, раздражал тем, что поиски работы у него не продвигаются, раздражал какой-то активной, агрессивной неряшливостью, а еще он демонстративно не обращался к ней при Саше, словно бы Амиры и вовсе не было на свете.
Никита был высоким человеком с кривыми зубами и красивыми, по-настоящему красивыми, синими глазами. Он мог производить пугающее впечатление, если хотел. И иногда он хотел.
Девяносто пятый год тянулся, как ниточка кровавой слюны — с бесконечными репортажами, абсолютно безжалостными, и грубыми комментариями, которые касались меня так же мало, как и почти все в новой школе. Никита, кажется, тоже не одобрял присутствия сарацин на святой Земле в районе метро Сокол. Как-то он сказал мне:
— Не особо-то ты и похож на Сулима.
И это, кажется, был самый ощутимый из моих плюсов. Никита решил называть меня Маленьким Сашей. Мне было все равно, но меня злило, что его раздражает Амира, и иногда мне хотелось его убить.
Собственно, я его и убил.
Это случилось весной девяносто пятого года. После школы я обычно торговал пирожками у метро. У меня, в общем и целом, продающее лицо оголодавшего, чуть болезненного, красивого ребенка. Так что я легко обходил конкурентов.
В тот день было свежо и чисто, ледяная корка сошла с мира, как сходит подсохшая сукровица с зажившей ранки. Мне было жарко, и пирожки расходились хорошо, закончились быстро, а с собой у меня больше не было. Я пришел домой рано и услышал за дверью совершенно непривычную ругань. Сначала я даже подумал, что поднялся не на свой этаж. Но потом я различил голос Амиры.
Я осторожно и быстро повернул в замке ключ, я знал, что щелчка не будет слышно, если сделать это резко.
— Сука черная, заткни пасть!
Что-то вроде того, а, может быть, и еще грубее. Они дрались на кухне, вернее, Никита пытался повалить Амиру на пол. Я схватил противень со стола и ударил его по голове, он пошатнулся, но, в общем и целом, мой удар мало ему навредил. Тогда он повернулся ко мне, и я сделал ему больно другим способом.
Он схватился за голову, как будто в мультфильме, где все персонажи стараются доносить свое состояние максимально ярким и вычурным способом. Больно, мне больно — вот что говорил его жест. Я протянул руку Амире.
— Извини, — сказал я почему-то. Амира схватилась за мою руку, как схватилась бы за руку взрослого мужчины, к примеру, за руку Саши. Я почувствовал прилив вдохновения, почти радости. Я редко радуюсь сильно и редко о чем-то сильно грущу.
Никита повалился на бок. Я мог бы оставить его в покое, но я снова посмотрел на него, мне очень хотелось, чтобы его голова лопнула. К счастью, этого не случилось.
— Надо звонить в скорую!
— Я позвоню, — сказал я. Я принес телефон на кухню, раскручивая шнур, вроде бы для того, чтобы за ним присматривать, но на самом деле мне хотелось, чтобы Никита мучился от боли.
Амира сказала:
— Не забудь сообщить, что он на нас напал, и ты ударил его, это может быть от травмы головы!
Тогда я понял, что Никите совершенно нельзя так орать, потому что у меня могут быть большие проблемы. И я отпустил его. Он тяжело дышал, но к приезду скорой был уже в порядке. К вечеру его отпустили домой. Он должен был вернуться еще до приезда Саши.
Но я стоял в ванной и резал свою руку над раковиной, чтобы он не вернулся домой. Я знал: за что-то действительно стоящее требуется нечто стоящее отдать. Я отдавал свою правую руку — на некоторое время, стремился сделать ее нерабочей, по крайней мере, на пару недель.