Дело продвигалось небыстро — школьная библиотека, конечно, менее богатая, чем Останкинская, но и не совсем уж нищая. Библиотекарь был безымянным по имени Кудряш — почти настоящее имя, надо же. В его полномочия входило расставлять книги и составлять каталоги, для безымянного он был на редкость умен, однако это был не тот библиотекарь, который мог проконсультировать нас по всем вопросам. Но тем лучше было для меня, я много чего пытался достать, о чем лучше не спрашивать. Кудряшу я нравился, а потому мы с Ильей и Ромой могли проводить в библиотеке много времени, даже после отбоя. Я все таскал Рому за собой, надеясь, что так Рома не чувствовал себя одиноко и сонно, занятый важным делом.
Прекрасно помню день, когда нужный ритуал был найден. Главным образом потому, что в тот день у меня состоялось первое занятие по тайнописи. Ко второй четверти я вполне освоился с учебой, однако тайнопись все еще представляла собой загадку. Александра Александровна вызвала меня к себе во второй половине дня, я шел сразу после Саши Морозова. Саша вывалился оттуда потный и красный, как рак.
— Вот она сука, — прошептал он мне, хотя мы не особенно общались. Но в этот момент Саша был готов поведать о своей беде любому.
Саша Морозов происходил от тех самых Морозовых, текстильных капиталистов-старообрядцев, особняки которых раскиданы по всей старой Москве. Далеко не весь клан Морозовых относился к перфекти, так что особенно чистокровным Сашу назвать было нельзя, однако клановое устройство помогло семейству сосредоточить крупный капитал как в мире обыкновенных людей, так и в мире перфекти. После революции Морозовы, стоявшие в оппозиции к новому миру, потеряли большую часть своих капиталов и прозябали в относительной нищете долгое время. Однако в девяносто пятом дед Саши уже стоял за многими известными олигархами, в том числе и за теми, кто друг с другом конкурировал — этакая борьба нанайских мальчиков. Дед Саши отличался мощной хваткой, отсутствием вредных предрассудков и полезных моральных ценностей. Он поднялся быстро и ощутимо влиял как на политику, так и на экономику, игнорируя закон о невмешательстве. Очень ушлый человек, вернувший своей семье былую славу, но дорогой ценой. В те времена считалось, что Сашиного деда проклял конкурент (на роль того конкурента некоторые даже претендовали). Итак, позавидовав удаче Морозовых, некий конкурент наложил на семью страшное проклятье — род никогда не прервется, однако одновременно могут жить только двое его представителей. Таким образом, в течение пары лет, с девяносто первого по девяносто пятый год, от большой некогда семьи остались только Саша и его строгий, решительный дед. Сашины родители утонули на острове Лидо в шторм, Сашины дядя с тетей сгорели, а его старшая сестра упала с лестницы, собираясь ночью пробраться на кухню за бутербродами.
Соответственно, дед обратил все свое внимание на Сашу, стремясь сделать его наследником своей империи, а оттого держал его в ежовых рукавицах. Только в школе он мог расслабляться, а оттого всегда старался оттягиваться по полной. Впрочем, не в ущерб учебе — чревато.
Так как печальная история проклятья Морозовых не слишком касается моей собственной жизни (разве что в той мере, в которой Саша Морозов является моим соратником), я сразу поведаю разгадку.
Никакого конкурента не было (вернее, не было достаточно решительного и могущественного конкурента). Дед Саши обратился к темной магии, он пожертвовал своей семьей, чтобы вернуть Морозовым былую власть и влияние. Поговаривают, для того, чтобы провести ритуал, Сашиному деду пришлось сжечь своего делового партнера, привязав его к столетнему дубу. Официально это, конечно, сделали какие-то бандиты. А проклятье продолжает действовать — когда Саша захочет избавиться от влияния деда по-настоящему, он, без сомнения, заведет ребенка. Но с каким же ужасом ему придется ждать внуков.
Итак, давайте не запутаемся в Александрах. Дед Саши Морозова, тоже Александр, связался с темной магией, поджег делового партнера и заработал свой первый миллиард, а Саша Морозов, розовощекий еще более обычного, вышел от нашей учительницы, Александры Александровны, и сказал, что тайнопись — это ад, а он пережил некое унижение.