Я сомневался, что меня можно унизить, поэтому похлопал его по плечу и сказал:
— Насколько я понимаю, только один пацан убил себя из-за нее в том году.
Саша скорчил кислую мину.
— Наверняка Макс успеет первым.
— Все, что не убивает нас, делает нас сильнее.
— Сулим, ты зря смеешься. Она чудовище. Я думаю, она абсолютно темная или типа того! Она прям сука.
Я ему не поверил, а зря.
Все еще посмеиваясь над ним, я вошел внутрь логова зверя. В классе царил полумрак. Парта была только одна, перед учительским столом.
— Здравствуйте, Александра Александровна.
— О, Сулим Муслимов.
— Трофимов.
— Надо же. Садись.
Александра Александровна была высокая, смуглая женщина с роскошными, собранными в сложную прическу волосами. Деловой дресс-код ей был незнаком, она ходила в длинных платьях, а на плечи накидывала любимую шаль с красными цветами на синем фоне. На самом деле — не самое приятное для глаз сочетание.
В полумраке я добрался до своей парты. Перед Александрой Александровной стояла свечка, она лениво водила рукой над огоньком. Запах горящего воска распространялся по всему помещению, и у меня быстро начала болеть голова. Молчала она довольно долго, даже не смотрела на меня.
А когда все-таки заговорила, то спросила:
— Что тебя утешает, когда ты думаешь о том, что ты сирота?
А, собственно, что? Поль Риккер тоже был сиротой, но зато он дал миру бездарного французского президента и последнюю честную европейскую философию, а на его смертном одре, говорят, стояли аж две фотографии женщин, каждая из которых могла предположительно быть его матерью. Но на тот момент Риккеру оставалось жить еще десять лет, так что даже этот ответ не подходил.
— Давай, Сулим, ты же любишь пофилософствовать. Какой ответ ты дал бы самому себе, если бы был цыганским шарлатаном?
Эта формулировка вопроса мне понравилась.
— Быть сиротой, не знающим своих родителей — это иметь потенциал. Ты можешь быть кем угодно, и лучше всего самому придумать, кем именно.
— Хорошо, лапши на уши ты навешать способен.
Александра Александровна встала и подошла к окну. Стемнело, и небо над школой уже было усыпано звездами. Мы находились в центре Москвы и видели звезды, сад, ясное небо — не это ли чудо?
— Ты думаешь, что я не знаю тебя? — спросила она.
— Я видел вас только пару раз, а вы, наверное, читали бумаги на меня.
— Думаешь, на тебя есть целое досье? В чем твои главные слабости?
— У меня нет слабостей.
— Так ты полагаешь?
Так я на тот момент полагал, оставалось только кивнуть.
— А в чем твоя сила?
— Я легко адаптируюсь.
— В самом деле? — она приподняла бровь, а затем все вокруг вспыхнуло, я почувствовал жар огня, страшный, совершенно реальный. В первые секунды я не подумал о том, что Александра Александровна меня не убьет — огонь испугал меня, как испугал бы любое животное. Я метнулся назад. Затем я решил, что круг огня маленький, лучше всего будет преодолеть его быстро, я получу ожоги, но выживу.
И прямо перед тем, как броситься в огонь, я остановился. До меня дошло.
— Вы меня не убьете.
Все тут же погасло, никаких следов огня. Александра Александровна открыла окно и закурила, она словно бы совершенно потеряла ко мне интерес.
— Что мы будем делать? — спросил я.
— Ничего. Можешь почитать, у тебя же в рюкзаке книга.
— Какая?
— Не знаю, ты не настолько мне интересен, Сулим.
— Странно.
— Ты не очень глубокий человек. И у тебя клептомания. Знаешь ли ты, что только десять процентов воспитанников детдомов адаптируются к реальной жизни?
— Можно предположить.
— И ты не будешь одним из тех, кто адаптируется.
— Почему?
Она щелчком запустила сигарету в наступающую ночь и закрыла окно.
— Когда маленький человек, — сказала Александра Александровна. — Находится в каком-нибудь казенном заведении, без мамы, без папы или любых других близких людей, его зов игнорируют, его кормят по расписанию, моют по расписанию, взрослые постоянно меняются. Сначала крошка зовет на помощь, но быстро понимает, что от него ничего не зависит. Никто не придет раньше оттого, что он плачет. Тогда крошка перестает звать на помощь, перестает плакать. Некоторые базовые функции закладываются в первые пару лет жизни, и затем восстановить их уже нельзя.
— Меня это не трогает, — сказал я. — Но вы довольно жестко говорите.
Александра Александровна посмотрела на меня спокойно, затем продолжила, словно я ничего и не говорил:
— Хотя ты, наверное, ядерный психопат.
— Мощный?
— Ядерный психопат этот тот, чья эмоциональная сфера усечена от рождения. Вряд ли ты стал бы хорошим человеком, не будь ты сиротой.