Илья выступил вперед, бесстрашно обратился к этому самому страшному призраку, затем выдохнул на зеркало, произнес заклинание и развернул зеркало к нему. Щелкнул зажигалкой и сдул пламя, вместе с ним исчез призрак, оставив после себя легкий запах озона. Освобожденные призраки пахнут озоном, свежо-свежо и довольно интенсивно. Нет, лучше сказать место после освобождения призраков пахнет озоном.
Итак, Илья продемонстрировал силу и смелость. После этого все преступили к делу. Можно было освободить лишь одного призрака, и некоторые призраки сами просили, пытались схватиться за нас и не могли. Я все еще не понимал, дружелюбны ли они на самом деле, эти женщины и мужчины, умершие много лет назад. Но они осознали, что мы могли бы им помочь, тянулись к нам, кто-то из ребят свалился в воду, и это уже было опасно.
Рома метнулся к задушенной девушке:
— Я помогу!
Попробовал и я. Мне досталась женщина лет этак сорока. Я не выбирал ее, она выбрала меня. В сущности, мне было все равно. Я повторил ровно ту же последовательность действий, которую совершали все.
Однако в моем случае что-то пошло не так.
Напоминаю то, о чем я предупреждал своих одноклассников: необходимо истинное желание освободить призрака. Если вы его не испытываете, лучше ничего не делайте.
В той ситуации, впрочем, когда нас просили, умоляли, кричали нам, ничего не делать было невозможно. Да только я в себе и не засомневался.
Итак, последнее, что я помню — как исказилось лицо этой женщины: добрая, озаренная надеждой улыбка превратилась в оскал, и я увидел иглу в ее голове, длинную-длинную иглу.
В больницу попали я и Дрон.
Собственно, Дрон не готовился.
Глава 10. Пододеяльник с котятами, наволочка со щенками
Итак, мое желание не было в достаточной степени искренним, мне было наплевать на призраков, цели мои в катакомбах были совсем иными, на том я и погорел. Обыкновенно, чем я самоувереннее, тем больше последствий оказывается у моих действий — в том числе и неприятных лично для меня.
По счастью, я совершенно не помню, что случилось дальше. Озлобленный призрак принялся вытягивать из меня жизнь — могу ее понять, она была обманута в своих лучших чувствах. Нужно понимать, насколько важна и желанна для призрака окончательная смерть. Моя жизненная сила не могла вернуть ей радость, но могла ненадолго заглушить безысходность и тоску.
Почему нет? Не могу осудить эту мертвую женщину.
Итак, я вырубился, как и Дрон — чистого желания у него тоже не хватило. Эксперимент не был последовательным, а то я бы заинтересовался результатами. К примеру, Мирослав так и не успел попытаться освободить призрака, как и Платон. А вдруг у добросердечного Платона не вышло бы, зато Мирослав бы смог? Кто знает? Однако около десятка призраков нашли свой покой, и Илья посчитал это достаточной причиной вообще затевать поход.
Когда призраки напали на меня и Дрона, в этом подземном, холодном мире появилась яркая вспышка — круглая, как солнце, белая, как снег. Со свойственной ему прекраснодушностью, Илья утверждал: мы хотели сделать доброе дело, и поэтому энергия нашла нас и спасла. Нет-нет, он несколько раз поправлялся, заменяя "хотели" на "пытались". По всему выходило, что я хотел недостаточно, и почему-то это вызывало у Ильи не осуждение, а сочувствие.
Вспышка загнала мертвых под воду, и стало темно и тихо, только звенела золотая нить. Толпа призрачных купальщиков исчезла, вода стала гладкой, а белый сгусток энергии висел под потолком. Чуть погодя, он вспорхнул на плечо Ильи, и тогда стало понятно: нас защищают, это не совпадение и не случайность. Ребята двинулись обратно по золотой нити, падших товарищей (то бишь нас с Дроном) они несли с собой.
Помню, я на секунду очнулся, уже когда кто-то пытался протолкнуть меня обратно в подвал, и подумал: тяжело бы будет Илье без помощника старосты.
По-настоящему очнулся я на девятый день, в ужасе оттого, что пропускаю учебу. Дрон лежал рядом, он еще не пришел в себя, черты его лица мертвенно заострились. В больничной палате было натоплено, почти душно, но мне это отчего-то понравилось. Мне снился холод, а здесь стало тепло. Тепло, как выяснилось потом, являлось важной частью выздоровления.
На моей наволочке были нарисованы мультяшные щенки, на пододеяльнике — котята, а простынь была красивого, лазурного цвета. Прелесть и ужас детской больницы. Вернее, детского отделения больницы.
Больница, единственная в Москве, располагалась под нехорошим Лыткаринским шоссе, но ее внутренний мир, как и всегда, представлял собой идиллический, бессмертный летний пейзаж. Практически ничто не говорило об идущем над нами шоссе, только иногда легкий, далекий шум, едва различимый, а, может быть, и придуманный мной.