Ночью я решил выйти в коридор, думал, пойду, пообщаюсь, с тем, что пахнет печеньем, раз оно хочет меня порадовать. Дрон увязался за мной:
— Мне тоже интересно, — сказал он сонно.
В конце концов, и Артур тоже пошел. Он сказал:
— Я тут один не останусь! Мне страшно!
Пост медсестры находился в конце коридора, но опасности, в целом, не представлял — сегодняшняя медсестра ночами почти всегда спала, положив голову на стол или откинувшись на стуле — в этом случае позади нее обыкновенно левитировала подушка.
Мы тихо вышли. Остальные палаты пустовали, так что ничьего внимания мы привлечь не могли. Медсестра храпела в дальнем конце коридора, и звук казался таким протяжным.
— Вот зачем мы это делаем, Сулим? — спросил Артур.
— Просто так.
— Вот поэтому ты и придешь к тому, о чем я говорил.
— Я просто хочу свою щетку. Можешь возвращаться в палату.
— Прекратите шипеть друг на друга, — сказал Дрон.
Вдруг нас поманил запах печенья. Что-то сидело на потолке, и мы несмело двинулись вперед. Оно было невидимым, но зато мы видели, как оно перебирает лапками — чернильные собачьи следы то появлялись, то исчезали.
Я боялся разбудить медсестру, однако в какой-то момент понял, что пост не приближается. Мы с Дроном переглянулись, а Артур выдохнул воздух через сжатые зубы. Потом он обернулся и отшатнулся, едва не ударившись о стену с воздушными шариками на обоях.
— Твою мать!
Позади нас висел вниз головой мужчина. Обыкновенный такой мужчина, чуть полноватый, в голубой пижаме с черными полосами. Он висел вниз головой и храпел. Картинка сюрреалистическая, она забавная и тревожная. Мы, безусловно, с перепугу дали деру к посту медсестры, однако он по-прежнему не приближался, а затем мне и вовсе показалось, что медсестра на стуле сидит совсем другая — хрупкая блондинка, а не наша полненькая шатенка, которую я видел буквально только что. Пространство исказилось, мы все время находились в самом центре. Мы не могли вернуться назад, мы не могли пойти вперед. Хотя, надо сказать, довольно долго мы старались, даже запыхались (особенно Артур).
— Черт, — сказал Артур. — Они поймали меня!
Дрон снял тапочек и бросил его в сторону поста медсестры. Он приземлился достаточно далеко, чтобы попасть в точку невозврата, но медсестра не обратила на него никакого внимания.
— Ну вот, — сказал я. — Теперь мы в ловушке.
Тут я увидел ленточку следов, идущих к лестнице.
— Но наш друг предлагает нам пойти не направо и не налево, а наверх.
Еще некоторое время эта идея встречала сопротивление, однако делать нам было нечего, а тусоваться в коридоре, глядя в сторону освещенного золотым светом поста медсестры, быстро надоело.
— Движение — это жизнь, — сказал я. — Нужно хотя бы попробовать.
Мы аккуратно, оглядываясь, стали подниматься по лестнице. Запах печенья вел нас вперед, а затем резко исчез и остался только сладковато-горький запах, который царствует в больницах обыкновенно.
— Может, вернемся? — спросил Артур.
— Да нет, все норм, — сказал Дрон.
— Вы же вроде на том и погорели.
Лестница была широкой и темной, а сзади все еще доносился храп висящего вниз головой мужчины. Он хорошенько подгонял нас вперед. Странное дело, висящий вниз головой человек показался мне более жутким образом, чем призраки. Призраки были ожидаемы — их мы проходили на мертвоведении, и они уже стали частью привычного мира.
Наконец, мы достигли второго этажа, однако, глянув в окно, я увидел, что для второго этажа высоковато. Мы оказались на пятом этаже. Пятый этаж был отделением для содержания перфекти со химерами внутри, и мы очень скоро это узнали. А пока мы снова стояли в середине коридора и не могли достигнуть ни поста медсестры, ни противоположного конца коридора. Дрон сказал:
— Ну это пипец.
Артур пожал плечами.
— Искажения пространства. Теоретически мы можем вообще никогда отсюда не выбраться.
— Приятно знать, — сказал я. — Больница навсегда.
— И мы теперь не в детском отделении, — сказал Артур.
— С чего ты взял?
— Во-первых, где слащавые обои с воздушными шариками, а во-вторых — тут мрачно.
В самом деле, я тоже это почувствовал. А затем нам всем удалось воочию убедиться. Безымянные-санитары вели по коридору паука. Вернее, сначала я так подумал — у этого создания было немало тонких, черных ног, однако, в целом, оно все еще являлось человеком. Человек, запрокинув голову, пел на французском, пение выходило странное, как в душе, возможно из-за количества слюны в его широкой пасти.
Мы отшатнулись, прижались к стене. Безымянные не обратили на нас никакого внимания, но вдруг за плечо меня схватил папа Олли. Я попытался вспомнить, как его зовут, и не смог. Вам, для удобства, скажу — Владимир Сергеевич.